Как я стал предателем. — «Самурай и пленник» Киёси Куросавы
В прокате каннская премьера этого года, новый хит любимчика критиков Киёси Куросавы. Впервые в своей карьере однофамилец автора «Семи самураев» обратился к самурайскому кино, притом почти по мотивам реальных событий. Андрей Гореликов рассказывает, что получилось — с некоторыми спойлерами и интересными фактами.
Киёси Куросава: «Фильм — это цельное существо»
Как известно, жанровый кинематограф подвергается — и уже не первое десятилетие — некоторой ревизии. Хорроры стали не просто дидактическими, а нравоучительно-социальными, ромкомы — уважительно корректными. Что же касается фильмов батальных, шпионских, полицейских, супергеройских, словом, тех, которые раньше шли по разряду кино «для мальчиков и их отцов», — такие фильмы, когда выходят, сразу извиняются за свое существование. Эпические герои от Одиссея до Джеймса Бонда мучительно страдают чувством вины за свои многочисленные преступления и отправляются на покой.
В случае японского дзидайгэки, костюмно исторической драмы, часто на древний сюжет, подобную «ревизию ценностей» провести, кажется, труднее. Традиции японской литературы святы, но с другой стороны, весь этот самурайский антураж давно воспринимается условной декорацией. Хотя, например, у Акиры Куросавы из-за его «национальных» фильмов были проблемы и с американской оккупационной администрацией, и с собственными соотечественниками «левых» взглядов.
Киёси Куросава, уже в преклонном возрасте впервые обратившись к жанру дзидайгэки, извлек уроки классики жанра. Сам режиссер называет в первую очередь «47 ронинов» Кэндзи Мидзогути, эталонное самурайское кино милитаристской Японии, и «Трон в крови» своего тезки Акиры, театрализованный ремейк «Макбета». У последнего автор также цитирует фрагменты из «Тени воина» и «Ран». Акира Куросава, снимая дзидайгэки, только менял «оптику», показывая мир феодальной верности и (само)убийств чести как ад наяву. Киёси же предлагает дзидайгэки иного героя — или антигероя.
Действие «Самурая и пленника» происходит в XVI веке, когда Япония расколота гражданскими усобицами. Ее объединит огнем и мечом полководец Оду Нобунага. В фильме Киёси Куросавы Нобунага предстает безумным тираном-параноиком вроде Ивана Грозного. Только в центре внимания не он, а его бывший вассал Араки Мурасигэ. Этот человек предал Нобунагу и обосновался в замке Ариока, который его разгневанный бывший господин взял в осаду. Фильм начинается с того, что Мурасигэ, вопреки обычаям войны и самурайскому кодексу, берет в плен Куроду Камбэя, посланника от Нобунаги. Пленник сидит в подвале на цепях, однако будучи искусным дипломатом и в таком положении плетет интриги. Тем временем в осажденном замке начинаются убийства. Незримая рука устраняет слугу Мурасигэ, его заложника, возможного шпиона. Также крадут драгоценный заварочный чайник, предназначенный в дипломатический подарок другому полководцу (этих чайников у Мурасигэ целая полка). Главное, что сам Мурасигэ, вполне храбрый в бою, в качестве правителя старается не убивать ни пленников, ни шпионов, ни раскаявшихся преступников, чем безмерно удивляет остальных самураев.
Нехарактерная для эпохи и для Японии мягкосердечность героя остается его загадкой. Как и две главные загадки его биографии: зачем он предал Нобунагу и почему в конце концов оставил всех своих подданных и жену, сбежав из осажденного замка. Можно, конечно, сказать, что Мурасигэ был последовательный трус и предатель, тогда и фильм снимать незачем. Куросава решает представить события биографии своего персонажа как результат сложных внутренних трансформаций на фоне расследования убийств.
Происходящее в замке Ариока развивается как философский детектив. Можно вспомнить «Имя розы», роман о расследовании в стенах монастыря. Подобная игра с жанрами для Куросавы понятна. Уже прославившие его триллер «Исцеление» и хоррор «Пульс» (который сильно напоминает наше знаменитое «Прикосновение») от мистики, саспенса и также детектива переходили в пространство политической притчи. В «Самурае и пленнике» осажденная крепость — и место преступления, и место покаяния, и метафора целой страны, равно как и одного человека, героя фильма. Рассказ поделен на четыре сезона — образ цикла одной жизни.
Обе конфессии оцениваются с точки зрения возможности утешения и возмездия для господ и рабов в этом и будущем существовании
Соответственно, пространство «Самурая и пленника» довольно замкнутое, хотя и присутствуют сцены боевых вылазок за стены Ариоки. Убранство замка по-японски аскетично, главным сокровищем здесь почитают не серебро да злато, а те самые драгоценные чайники благородно-тусклых тонов. Действительно наследуя старым мастерам японского кино, Куросава снимает длиннющие сцены, где много людей разговаривают, сидя на полу в замкнутом пространстве. Если всмотреться в такие кадры, в них проявлена сложная система иерархии, динамики подчинения, принятой в средневековой Японии. Как и в длинной, снятой одним кадром сцене ключевой беседы Мурасигэ с его женой.
Тема иерархии усиливается наличием в замке-тюрьме еще одной тюрьмы. Здесь расследования ведут Мурасигэ и заключенный Камбэй, который вроде Ганнибала Лектера после беседы за чашечкой сакэ в каземате дает своему тюремщику подсказки, зашифрованные в японских стихах и философских афоризмах.
Среди возможных ответственных за смятение и гибель в осажденной крепости — и супруга Мурасигэ, происходящая из буддистской секты самоубийц-камикадзе, и самураи, главы союзных Мурасигэ кланов: буддистов и христиан. Взаимоотношение этих религий в контексте японской истории — интересная тема, которую по касательной затронул и Акира Куросава в своих поздних эпиках. В конце его «Рана» герои приходят к выводу, что ни Бог, ни Будда не виноваты в страданиях людей, самостоятельно обрекших себя на ад при жизни. У Киёси Куросавы обе конфессии оцениваются с точки зрения возможности утешения и возмездия для господ и рабов в этом и будущем существовании. Заодно зрителю напоминают, что буддизм, который на западе часто воспринимается как удобное «мировоззрение» с необременительными правилами, в своих радикальных проявлениях так же жесток, как любая религия. О христианстве же Куросава говорит вскользь, но интересно, что реальный Камбэй после освобождения временно перешел в евангельскую веру. Затем, правда, снова стал буддистом, однако сохранил новое имя Дзёсуи — то есть, Иешуа, Иисус.
А выживший Мурасигэ, по легенде, стал чайным мастером, учеником знаменитого Сэн-но Рикю, также бывшего самурая, которого в фильме «Смерть мастера чайной церемонии» играл Тосиро Мифунэ. Рикю посвятил Мурасигэ некоторые свои труды: предатель оказался апостолом веры этого мастера. Кстати, есть версия, что после запрета христианства в Японии, вскоре после описываемых событий, тайные последователи веры маскировали богослужения под чайные церемонии.
Зная это, легко увидеть в диалогах Мурасигэ и Камбэя беседу Иешуа и Понтия Пилата. Камбэй с его принципиально нерушимой самоубийственной этикой звучит голосом совести — или голосом Закона — который пытается докричаться до героя из темных подвалов подсознания. Уяснив цепь причин и следствий, которые привели замок Ариока и его обитателей в их положение, Мурасигэ поймет и суть собственного существования.
Прямой вроде бы самурайский путь описывается стихотворением с переиначенными строчками
В таком свете бегство Мурасигэ из замка и его предательство предстает актом освобождения: от подсознания и эго, от совести, традиции и самого себя. Что-то вроде эпизода в «Волхве» Джона Фаулза, где герой отказывается подчиниться приказу нацистов, обрекая на уничтожение свою деревню, ради высшей радикальной ценности — абсолютной свободы.
В итоге предполагаемая ревизия и коррекция жанра в соответствии с сегодняшними идеологическими устремлениями у Киёси Куросавы превращается в совершенно японскую, дзенскую загадку, обернутую в загадку. Фильм показывает некие парадоксы отношения человека с обществом и с самим собой как с частью иерархии, закона, но не дорисовывает нам все ответы. Прямой вроде бы самурайский путь описывается стихотворением с переиначенными строчками. Протокол с места преступления в свитке с иероглифами остается недописанным, а знамения недоразгаданными.
Хотя определенный тип зрителей будет убаюкан красивой картинкой и удобными ответами: война, власть, насилие и традиция это очень нехорошо, надо от них скорее отказываться. Здорово, что мы теперь живем в ином мире, верно? Ухватить самого режиссера или его неразгаданного героя за рукав кимоно не получится. Надо думать, они остаются этим довольны.
Читайте также
-
О трепете времени: «За нашим домом сад» Антона Нефёдова
-
«Лето будет общим» Даниила Меркулова: герой (не) нашего времени
-
Сизифов труп. Заметка о «Непокое» Леонида Шмелькова
-
Материя живая и мертвая: «Одиссея» Кристофера Нолана
-
По старой памяти: «Голубая цапля» Софи Ромвари
-
Авторство vs Пиратство — «Закулисье реальности» Кейна Парсонса