Элла Манжеева: «Все говорили, что я никогда не буду снимать кино на калмыцкую тему»
Элла Манжеева
— Вы правда первый режиссер из Калмыкии? Там нет кино?
— В Калмыкии как такового кино нет — такого, которое можно показывать в [остальной] России. Недавно, год назад сделали первый, наверное, калмыцкий фильм — ребята, которые снимают свадьбы, клипы, ролики рекламные. Полнометражный, большой. Собирали деньги краудфандингом — два миллиона собрали. Они даже сделали прокат: купили экран с проектором и возили по районам, показывали людям.
— А в советское время?
— У нас был — он и сейчас есть — хороший сценарист, Олег Манджиев, по сценариям которого русскими режиссерами были сняты такие фильмы, как «Амуланга» (1987) или «Гадание на бараньей лопатке» (1988), рассказывающие в основном о жизни калмыков в период депортации — он и сам пережил депортацию. После этого никто ничего не снимал и не писал, калмыцких кинорежиссеров не было — вообще, в принципе. Даже в смежных профессиях [никого] нет — не было ни одного калмыцкого кинооператора, ни одного художника.
— То есть, когда вы там снимали, никого из местных нанять было нельзя?
— Я максимально привлекала местных людей, намеренно. У нас был, например, раскадровщик из Калмыкии. Снимались в основном непрофессиональные артисты. Мы запустились, и я думала: если кого-нибудь не доберу, обращусь к киргизским актерам, казахским, есть в конце-концов, якутские — азиаты, которые говорят по-русски. В какой-то момент я посмотрела фильм, снятый в советское время о калмыках — там они как раз активно использовали казахских актеров, в том числе [Наталью] Аринбасарову. И я поняла, насколько это неправильно, насколько важно — на уровне энергетики — сохранить аутентичность.
— Если в Калмыкии вообще нет кино, то как вы оказались в режиссуре?
— У меня это случайно произошло. Я четырнадцать лет играла на скрипке. Уехала из дома в восемнадцать, закончила музыкальное училище в Тольятти — и поняла, что больше не хочу играть. Надо было чем-то заниматься. Была полная прострация, но я понимала: надо найти что-то, что будет приносить удовольствие, чтобы я могла видеть некую перспективу. Так как я была музыкантом, то подумала: может, заняться звукорежиссурой? Хотела записывать классическую музыку и немножко ошиблась c вузом: поступила в СПбГИКиТ на звукорежиссера — а оказалось, что это для кино. Закончила, начала работать и именно тогда в первый раз попала на площадку ассистентом. И вдруг осознала, что мое время и пространство совпали — я больше не хочу жить ни в некоем будущем, ни в прошлом. Хочу жить сейчас. Поняла, что здесь мои люди. И мне нравится, что люди встречаются на короткий период и смотрят в одну сторону, а не друг на друга. В кино вы встречаетесь на какой-то определенный период — а дальше либо расходитесь, либо кто-то остается в твоей жизни. Таковы правила игры, которые мне, наверное, очень подходят. Точно так же я люблю менять место жительства. Когда мне жизнь говорит, что нужно куда-то съехать из квартиры или поменять город — это всегда радостное событие. Такой синдром кочевника, который должен постоянно менять свое место, свое окружение — и с этим приходит какая-то новая жизнь. Потом я сделала два телемувика как звукорежиссер с Аней Фенченко (режиссер, дочь преподавателя ВКСР Владимира Фенченко — прим. ред.) и решила поступать на Высшие курсы сценаристов и режиссеров, именно в эту мастерскую [Хотиненко, Фенченко и Финна], — и не жалею, хотя в тот момент я не очень представляла, у кого надо учиться.
Чайки. Реж. Элла Манжеева, 2015
— Но вы же смотрели какое-то кино в детстве, в юности?
— В том-то и дело, что в детстве я не смотрела никогда телевизор и не смотрела никогда кино, потому что все время занималась. Музыканты в каком-то смысле ограниченные люди — я имею ввиду классических, особенно в период становления. Со временем, когда ты взрослеешь, у тебя возникает интерес к другим видам искусства. Когда я готовилась к поступлению в университет, у меня был список фильмов, и я все смотрела в первый раз. Думала: какая хорошая профессия — сидишь, смотришь кино, и это, типа, ты занимаешься. Какая-то легкость в этом была. Труд музыканта более детальный, более кропотливый, не какие-то широкие мысли: просто ты должен девять часов в день пилить — и тогда у тебя что-то получится.
— В «Чайках» ваша героиня преподает в музыкальной школе…
— Я очень хорошо знаю этот мир и, может быть, когда-нибудь сниму фильм про самих музыкантов. Я все это видела в музыкальных школах — курилки, отношения. Там бывают люди, которые часто к музыке вообще не имеют никакого отношения, как и наша героиня — она очень номинальный музыкант, у нее всего один ученик.
— Да, она просто служит в учреждении.
— Да. Моя мама преподаватель музыкальной школы, я росла среди таких женщин. Очень хорошо знаю, каким образом они живут, о чем они думают, какие у них проблемы. Но я рада, что мама настояла, чтобы я закончила училище — всю остальную жизнь я просто пользуюсь тем, что было заложено тогда.
— Вы когда искали деньги на фильм, с какой реакцией сталкивались? Было ли у вас какое-то преимущество в связи с тем, что это фактически первый калмыцкий фильм?
— Мне все говорили, что я никогда не буду снимать кино на калмыцкую тему, потому что это никому не интересно. Что на это никто не даст денег. Мы не титульная нация, у нас маленькая аудитория. Многие советовали переключить свое внимание, не писать о Калмыкии — беспокоясь о моем будущем, о моей карьере. Получалось, что мне, чтобы состояться, нужно отказаться от самой себя. Слава богу, я не отказалась, но у меня были серьезные сомнения. Мне же хотелось работать, быть востребованной, заниматься кино. Многие продюсеры говорили: «Интересная фактура, но — нет». Было довольно тревожное время, целый год. Начиналось все круто: я быстро написала сценарий, сняла тизер, который всем нравился, но самого главного не происходило — не был найден продюсер, который бы реально этим занялся. Я понимала, что год может превратиться и в два, и в пять, и в десять. Потом я встретила Лену Гликман, и мы начали работать. Параллельно в воздухе возник запрос: а есть же у нас и другие национальности. По-моему лот [в Минкульте] так и назывался — «Кино на языке народов России», и мы его выиграли. Наверное, помогло и то, что мы победили на питчинге «Кинотавра». Питчинги и тренинги очень полезны — они денег никаких не дают, но ты видишь реакцию, не только свою. Наверное, самое главное — то, что происходит у тебя в голове. Люди на расстоянии это чувствуют. Не надо никому писать, давать интервью, просто надо поверить в свою идею — и вдруг тебе начинают звонить, интересоваться.
Еще я два года назад ездила в кампус Берлинского фестиваля — Berlinale Talents. Было очень много лекций, и много говорили о том, что если вы маленький народ и у вас своя культура — то это важно. В этом и есть ваш личный код, ваша индивидуальность, этим вы отличаетесь от других. Это было настолько благодатно для меня, потому что я приехала туда раненой птицей. А там сказали: да нет, наоборот круто, в этом же и есть вы. Эти шесть дней изменили всю мою жизнь, отношения к себе. [Прекратились] заигрывания с тем, что я должна быть востребованной, спрашивания себя «а какой я должна быть»? Мне стало легче жить.
— Расскажите, как вы нашли Евгению.
— Евгения — прекрасная страница моей жизни. Референсом была графическая картинка, с женщиной — есть такая финская художница, Хелена Юнттила. Кастинг-директор Владимир Голов сказал, что я сошла с ума, что мы, режиссеры, совсем обнаглели… Но потом по фотографиям в соцсетях была найдена Женя — когда я узнала, что она очень известный человек, модель, то напряглась, сильно. Модель? Срабатывают стереотипы: они тупые, они обнаглевшие… Но потом муж сказал: «Попробуй, чтобы закрыть тему, чтобы потом не жалеть». Удачно сложились обстоятельства: Володя ей позвонил, Женя оказалась в Москве — и уже назавтра сидела на «Мосфильме». Тут же были пробы — и все было плохо. На ней был невероятный лоск, который не смыть и не приобрести за один день. Я думала: «Боже, какая же она жена рыбака? Она такая холеная, такая красивая». Потом мы стали смотреть пробы, и выяснилось, что за ней дико интересно наблюдать — за всем, что она делает: пьет чай, ходит туда-сюда, думает. Дальше мы начали работать, и Женя оказалась очень трудоспособоной. Она превзошла все мои ожидания. У нас были репетиции, две недели, и я выяснила, что в восемь вечера она уже такая убитая, что ей ничего больше не надо делать — просто заходить в кадр. Мы поняли, что ей нужно быть прибитой, уставать очень сильно. И я ее на две недели отправила работать на хлебозавод, в Лагань, чтобы сбить лоск. Естественно, там никто не знал, что это топ-модель — она работала как все. Выбирала, кстати, между хлебозаводом и рыбзаводом, выбрала сама, потом мне говорила: «Я думала, хлебозавод — это вкусный хлебушек, а оказалось — кислые дрожжи». Мы наняли няню, чтобы Женя с ней жила — она же не знала никого в этом селе. Мне няня звонила, умоляла дать ей выходной, а я отвечала: «Как? У нас мало времени, она не успеет убиться!». На что няня мне говорила: «Ее уже спрашивают на хлебозаводе, почему у всех есть выходной, а она пашет каждую ночь?». В итоге, чтобы не привлекать внимание, Жене дали выходной. Еще одна проблема — она забыла, как говорят калмыки. Говор был другой, она долго жила в Европе и США. У нас есть эпос «Джангар», мы послали ей книгу, и она читала вслух в день по одной главе на калмыцком языке — просто чтобы понять, как звучат эти звуки