«В кино мы больше философы, чем в жизни» — интервью с Эдгаром Мореном
В мае умер Эдгар Морен, философ и социолог, автор книг о кино, «интеллектуальный дедушка» всех французов. «Сеанс» публикует интервью, взятое у философа Михаилом Куртовым 16 лет назад. Морен говорит об институте звезд, человеческой сложности, о том, как кино способствует пониманию.
29 мая ушел из жизни французский философ Эдгар Морен, ему было 104 года. Он является автором более 120 книг (написанных в том числе в соавторстве). Вторая и третья его книги были посвящены кинематографу — «Кино, или Воображаемый человек» (1956) и «Звезды» (Les Stars) (1957).
Главный тезис книги «Кино, или Воображаемый человек» (ее фрагменты переводились на русский — Михаилом Ямпольским и Элиной Мухаметзяновой) состоит в том, что кино возникло как эстетическое преобразование архаического видения мира. Архаическому феномену двойничества в киномире соответствуют фотографический реализм, удваивающий реальность (линия Люмьеров), а феномену метаморфозы — кинотрюк (линия Мельеса). Эти феномены воплощаются в кино благодаря механизму аффективного участия, которое включает в себя психические процессы проекции и идентификации. Механизм проекции заключается в том, что человек «набрасывает» свою сущность на кинообразы (антропоморфизм), а механизм идентификации — в том, что человек «усваивает» внешний мир из кинообразов и таким образом отождествляет себя со всем космосом. Эта концепция получила у Морена название антропокосмоморфизма.
Беседа с Эдгаром Мореном состоялась после презентации перевода его книги «К пропасти?» на ярмарке «Нон-фикшен» в Москве 2 декабря 2010 года.
Удовлетворены ли вы влиянием вашей теории кино? На мой взгляд, она дает ответы на важные вопросы, но эти ответы последующими кинотеориями были во многом проигнорированы. Например, двухтомник Делеза мог бы быть совсем иным…
Моя точка зрения иная, это антропологическая точка зрения, форма антропологии кино. Что представляет собой кино для человеческого духа? Разумеется, рассмотренное в исторических условиях. Это очень отличается и от того, что делал Делез, и от кинематографической семиологии в духе Метца или Барта. Все это, конечно, вещи, представляющие интерес. Но для меня главное — это связь между реальным и воображаемым в человеческом существе. Мне важно, что кино позволило увидеть нечто, имплицитно содержавшееся в человеческом существе, воплотив это на экране.
В кино мы в каком-то смысле больше философы, чем в жизни
В своей книге вы излагаете концепцию аффективного участия. Что вы думаете о ней в свете новых средств? Изменились ли формы аффективного участия?
Вы имеете в виду, например, переход к цифровым технологиям?
Да, спецэффекты и прочее.
Не думаю, что что-то сильно изменилось. Спецэффекты лишь умножили возможности того, что уже существовало ранее, — фантастического.
То, что вы называете трюком. У Мельеса, например…
Да, Мельес уже содержал в зародыше «Звездные войны», если хотите.
То есть для вас спецэффекты — это лишь интенсификация…
Знаете, всегда есть и преемственность, и разрыв. Новые средства — это очевидный разрыв. Но в действительности возможность фантастического кино была заложена с самого начала — у Мельеса. Поэтому нужно учитывать оба аспекта: и преемственность, и разрыв.
«Путешествие Гулливера в страну лилипутов и в страну гигантов», Реж. Жорж Мельес. 1902 
«Звездные войны: Эпизод 4 — Новая надежда». Реж. Джордж Лукас. 1977
А вам не кажется, что киноиндустрия, занятая организацией аффектов, породила скуку, феномен скуки? Люди скучают в кинозалах. Возможно, это результат непрекращающейся интенсификации аффективного участия.
Лично я не верю, что есть феномен скуки. В истории кино было несколько этапов. Решающим этапом стал переход к звуковому кино. Затем последовала диверсификация. Что меня поражает сегодня во Франции, это сопротивление кинотеатров, кинотеатры держатся, несмотря на то, что есть DVD и прочие возможности смотреть кино дома на большом экране в идеальных технических условиях. Но потребность в совместности [communion] сохраняется. И это похоже на другие виды искусства, на музыку. Есть замечательные средства передачи качественного звука, но концерт все равно держится.
Кинотеатр остается очень важным. Прежде всего потому, что там сохраняется особого рода темнота, которой нет дома, когда смотришь телевизор. И потому что чувствуешь себя связанным с другими. В кинозале чувства проявляются сильнее. Я, например, недавно смотрел фильм Иньярриту… «Бьютифул» — у вас его уже показывали? Это шедевр. После просмотра большинство зрителей были потрясены. Мы оставались несколько минут неподвижными, не в силах встать. То есть сам факт, что мы были в зале вместе, имел значение.
Есть творческая сила в странах, у которых не было своей кинематографической традиции
А можно ли сказать, что изобретение кино было прежде всего изобретением определенных социальных условий? То есть что важнее был не сам технический аппарат, а совместный опыт людей во время киносеанса.
Время с семьей — «Крестный отец» в советской критике и жизни
Знаете, что важно… Вопреки господствующей идее о том, что в кинозале мы испытываем своего рода отчуждение, теряем сознание самих себя, вместе с этим, я бы сказал, происходит возрастание возможности понимания. Потому что те люди, которых вы не можете понять в повседневной жизни, — в кино вы их понимаете. «Крестный отец», например, — вы видите, что это сложное существо. Что это не только преступник, это отец, это кто-то еще… Бродяг, которых вы презираете в обычной жизни, таких как Шарло (устоявшееся во Франции имя Чарли Чаплина — М. К.), — вы их начинаете любить. Вот что необыкновенно в кино — возможность понимания человеческой сложности, которую вы теряете, как только возвращаетесь в повседневную жизнь.
В кино мы в каком-то смысле больше философы, чем в жизни. Гегель говорил: если я называю преступником человека, который совершил преступление, я тем самым устраняю все прочие аспекты его личности, его жизни. Он выступал против сведения того, кто совершил преступление, к слову «преступник». И именно это мы делаем в кино. Вы смотрели фильм «Месрин»? (Есть два фильма под названием «Месрин», посвященные одному историческому лицу, — 1984-го и 2008-го года. — М. К.) Главный герой там —— настоящий преступник. Мы видим, что он творит поистине ужасающие вещи. И одновременно мы видим его как человека — у которого есть ребенок, любовь… В кино мы не сводим его к преступнику, как в обычной жизни. Такая возможность понимания, конечно, уже была в театре и в романе. И эту возможность вы обнаруживаете, даже когда смотрите фильм на своем компьютере. Но кинозал, думаю, усиливает все эти явления.
Согласно вашей концепции, кинематограф имеет антропокосмоморфическую функцию. Как по-вашему, могут ли новые медиа выполнять за него эту миссию?
Нет, потому что кино богаче. В кино есть слово, музыка, история, лица, пейзажи, движение, вещи… Думаю, что это самое богатое искусство. Уже начали снимать объемные фильмы, такие как «Аватар». Очень хороший фильм. Но это всего лишь усиление того, что было. Это не привносит ничего принципиально нового в аффективное участие.
А компьютерные игры?
Компьютер — это амбивалентный инструмент. Он служит для всего. Кино же — это завершенное искусство. Конечно, на мой взгляд. Чтение — это другое: ты можешь возвращаться, перечитывать… Я люблю книги и кино. И театр, само собой, — это дух, живое присутствие. Также люблю оперу. Я принадлежу к тому поколению, которое поглощало фильмы, — я был синефагом, а потом постепенно стал синефилом. Есть фильмы, которые я видел в тринадцать лет: «Трехгрошовая опера» Пабста, советский фильм «Путевка в жизнь»… (Обе картины вышли, когда Морену было 10. — М. К.) Все эти фильмы оставили след в моем личном формировании не меньший, чем книги. Сегодня, даже когда у меня нет времени ходить в оперу или читать книгу, я стараюсь смотреть по два-три фильма в неделю.
Звезда — это не просто актриса, а явление, с трудом поддающееся объяснению
Какие фильмы вам понравились из последних виденных?
Вода, огонь и птицы небесные
Последний фильм, который я видел, это российский фильм «Последнее путешествие Тани» (французское прокатное название фильма «Овсянки» — М. К.). Он чудесный. Вы видели «21 грамм», «Вавилон»? Для меня это очень важные фильмы. Я сейчас очень ценю латиноамериканские, аргентинские, южнокорейские картины. Мне кажется, что есть творческая сила в странах, у которых не было своей кинематографической традиции. Эта творческая сила необыкновенна, потому что они умеют использовать голливудские техники и привносят что-то свое, оригинальное.
А что касается звезд — со времен публикации вашей книги о звездах эта индустрия, на ваш взгляд, как-то изменилась?
Да, прежде всего изменилась сама система. Была голливудская машина по производству звезд, которая, конечно, могла производить их, только если было из чего. Но была машина. И каноны звезд, стандарты красоты звезд были императивными. По моему мнению, этой машины больше не существует. Что изменилось уже в шестидесятые‒семидесятые годы, это разрушение мифологии счастья. Звезды воплощали счастье. А потом фильмы не только стали отказываться от хэппи-энда, но выяснилось, что и Мэрилин Монро была на самом деле очень несчастлива.
Сеанс — 94
Звезд перестали идеализировать, идеализировать их жизнь-мечту. Даже наоборот, начали питаться их несчастьями в специализированных журналах. Также несомненно, что мир звезд диверсифицировался. В своё время я включал звезд в мир Олимпийцев. В него входили не только звезды — были королевские семьи, было много всего. Сегодня этот мир Олимпийцев расширился, появились чемпионы по футболу, по теннису. Есть известное актерское обаяние [présence], благодаря которому индустрия звезд сохраняется, как в США, так и в других странах. Эта вселенная по-прежнему существует. Но вселенная Олимпийцев больше не воплощает благоденствие и счастье. Она воплощает также жизненные трагедии, разводы, разлуки.
Это основное, что вы добавили бы к этой книге сегодня?
Да. Но неизменной осталась бы центральная идея, которая состояла в том, что звезда — это не просто актриса, а явление, с трудом поддающееся объяснению: это фотогения, обаяние… Это также мифологическая реальность, отчасти религиозная — «культ звезд». И это экономическая реальность, поскольку эта сторона важна для успеха фильмов. Задача состояла в том, чтобы показать сложность звезды как персонажа. Но хотя производства звезд в прежнем смысле больше нет, феномен звездности возвращается благодаря некоторым актерам и актрисам, которые ярко о себе заявляют.
А хотели бы вы написать новую книгу о кино? Сегодня, спустя более полувека после выхода тех книг…
Нет, потому что существенное о кино там уже сказано. Ну, пожалуй, кроме того, что я сказал о понимании человеческой сложности. Это бы я добавил.
Да, эти книги не стареют.
Надеюсь.
Читайте также
-
«Смею надеяться, что крал»: интервью с Фрэнсисом Фордом Копполой
-
Любитель музыки с отбойным молотком — Олег Ковалов о директоре «Ленфильма» Виталии Аксенове
-
«Реальность гораздо податливее, чем кажется» — Интервью с режиссером хоррора «Полутон» Ианом Туасоном
-
«Казалось, все было готово к провалу» — Разговор с Владимиром Головневым
-
«Когда Средневековье обзывают темным, мне хочется сказать: «А ты сам кто?»» — Разговор с Олегом Воскобойниковым
-
«Угодить Шостаковичем всем невозможно. Шостакович у каждого свой» — Разговор с Алексеем Учителем