«Золотые пуговицы» — Рассказывает оператор Лиза Попова
6 июня объявил победителей Краковский фестиваль. Награду за лучший документальный короткий метр получил российский фильм «Золотые пуговицы». О фильме, который претендует на премию Европейской киноакадемии, и о себе рассказывает оператор «Золотых пуговиц» Лиза Попова. Разговор состоялся в карантинной Перми.
Вступительные титры «Золотых пуговиц» сообщают:
«В 2016 году президент России Владимир Путин объявил о создании национальной гвардии, главные задачи которой — обеспечение общественного порядка, борьба с терроризмом и экстремизмом. Фактически данная организация находится в прямом подчинении Путина и занимается подавлением несогласных с его режимом.
Мы попали в закрытую школу как фотографы и попытались запечатлеть не только лица мальчиков, но и то, что происходило на заднем плане».
В своем фильме режиссер Алексей Евстигнеев пытается показать внутренний мир кадета президентского училища имени Михаила Шолохова — от первого автомата в руках до митинга взрослого бойца. Картина создана из череды лиц, фрагментов фраз и наблюдений.
Лиза, у фильма, над которым вы работали, впечатляющая история. На кинофестивале Visions du Reel «Золотые пуговицы» получили приз IDFA Talent Award, а IDFA это фактически Канны неигрового кино. Теперь два приза на Краковском фестивале — один из главных в секции короткого метра с квалификацией на «Оскар» и Best European Film. Его чуть ли не впервые вручают кинематографистам из России.
Успеха «Золотых пуговиц» мы не ожидали, вначале все отзывы были негативными. Леша [Евстигнеев, режиссер фильма — прим. ред.] во ВГИКе показывал его разным людям, они говорили, что это мусор. Мой педагог по документальному кино тоже сказал, что работает только эпизод, где реальные эмоции мальчиков, а все остальное — так, мишура. Но нас поддержали специалисты по продвижению, если бы не они, мы бы его похоронили. В лучшем случае на год отложили. Мне лично всегда нужна экспертная оценка человека, который понимает индустрию и скажет, что фильм имеет право на жизнь. Но если ты выиграл один фестиваль, возможно, тебе просто повезло. Важно анализировать свой опыт, чтобы дальше расти. Сравнивать самого себя с прошлым. Фестивали — хороший инструмент для сравнения.
Я ребенок пермской культурной революции.
Поскольку мы еще молодые перцы, нам важно понимать, что мы делаем что-то, что может заинтересовать других. Недавно на фестивале «Дух огня» выиграл фильм «Год белой Луны», который я снимала. Мы его сделали, но долго никуда не отправляли и никому не показывали, он просто лежал на полке. А потом Макс Печерский — режиссер — показал фильм отборщице, и он ей понравился, неожиданно для него самого.
Учитывая обстоятельства нашей встречи, то, что мы сейчас в Перми, не могу не спросить: какое влияние оказал на тебя родной город?
Очень сильное! Мне сейчас 23. И часто я говорю, что я ребенок пермской культурной революции. Время подросткового максимализма у меня пришлось на нее. Помню, как в школе делала презентации о «классных красных человечках». У меня была любовь. Я ходила в здание Речного вокзала, не знаю сколько раз. Мне кажется, я просто жила там. Все эти Ночи музеев, «Белые ночи», «Драма-кросс», «Пространство режиссуры», «Текстура» — я была везде, при этом училась в школе. Мне было интересно все, что тогда происходило в Перми.
Однажды я до позднего вечера была на фестивале «Текстура». Автобусы перестали ходить, а я маленькая, у меня нет денег на такси, и я просто пошла от Театра-Театра пешком домой, жила тогда около завода «Велта». И я шла и плакала от счастья, как прекрасно все вокруг, как мне нравится Пермь, как я люблю этот город. Мои первые катарсисы, когда ты чему-то удивился, почувствовал героя, когда сопереживаешь событиям, которые происходят в спектакле, в фильме, — все это было в то время. Я была очень творческим и впечатлительным ребенком.
В творческом образовании на самом деле важно попасть к своему мастеру.
Мне было так плохо, когда это стало заканчиваться. Когда музей PERMM закрыли, потом он переехал и где сейчас он находится — мне совершенно не нравится. У меня есть настрой вернуть сюда тот дух современного искусства или привнести новый. Мне очень этого хочется. И сейчас, на самоизоляции, я поняла, что после ВГИКа хочу вернуться в Пермь.
Кстати, о ВГИКе. Я читала, что стать кинооператором ты мечтала с 8 класса. Серьезно?
В начальной школе я занималась театральным искусством. Ходила в студию, играла в маленьких спектаклях, а когда была в 5 классе, в Перми объявили кастинг в полнометражный художественный фильм «Последняя игра в куклы». Его проводила компания из Екатеринбурга. Меня туда отправила моя театральная студия, я успешно прошла, это было осенью, а весной начались съемки. Оператором была Ирина Уральская, и меня завораживала вся эта большая группа осветителей, которая работала с ней.
После съемок, смотря фильмы, я понимала, как они сделаны. Что там не просто изображение — за ним стоит оператор, он едет на тележке, а потом встает на кран. Начала анализировать кино, смотреть его очень много. Больше всего впечатляла выразительная операторская работа. Друзья поражались, что я могла кайфовать от двухчасового фильма, в котором ничего может не происходить, потому что там ну очень все красиво, камера двигается необычно. На этой почве я попросила у родителей фотоаппарат, начала много фотографировать.
Снимки нравились моим друзьям. Их поддержка дала понять, что, наверное, что-то я умею. Но после 9 класса я все-таки пыталась поступить на театральный, к Табакову. Первый тур прошла, а на втором слетела. Меня начали спрашивать, что мне нравится, чем увлекаюсь. И в стрессовой экзаменационной ситуации я начала говорить про кино, какие бывают линзы у камеры, это было очень смешно. Первый тур проходил в Тюмени, на обратном пути у меня уже были мысли, что как-то странно я ответила, я же актерским занимаюсь. После этого неуспеха начала целенаправленно готовиться во ВГИК.
Туда поступила сразу?
После моего 11 класса шел набор в мастерскую Михаила Аграновича. У меня были очень хорошие баллы за «комплект» — это первый тур, 25–30 фотографий в формате 20×30. Следующий тур — физика, нужно было рассказывать, как устроена оптика, механика, электричество, это я тоже сдала хорошо. А вот третий тур — собеседование, пошел наперекосяк. С мастером не сложился диалог. На банальные вопросы, вроде того, кто такой Герасимов, я не могла в тот момент ответить. Я готовилась в Перми, а многие ребята ходили к репетиторам или на курсы во ВГИК. Они знали, что будет на собеседовании.
В итоге мы всю ночь смотрели и обсуждали «Хрусталев, машину!»
Еще у меня были очень высокие результаты ЕГЭ — 100 баллов по литературе и 90 по русскому, а у всех в тот год было 60–70. Помню, вошла, а Агранович: «Ты за счет ЕГЭ хочешь поступить?». Сразу начал валить. А в конце собеседования сказал, что есть ребята объективно более подготовленные: «Готовься и поступай на следующий год, тебе в армию не надо».
При поступлении через год я стала первой в рейтинге. Курс набирал Юрий Анатольевич Невский. Я сразу поняла, что это мой мастер. Учить меня он начал сразу, на собеседовании. Взял портрет моей бабушки, который был в комплекте, и спросил, как там свет стоит. Я говорю: «Справа было окно». Он: «Я это вижу, а почему тень не черная?». Я растерялась. А он: «Вспомни, что было за тобой, это же естественный свет». Белый холодильник там был, свет от него отразился и поэтому тень не черная, не «глубокая», как у нас говорят. У меня сразу было такое «ах, так вот как это работает».
В творческом образовании на самом деле важно попасть к своему мастеру. Понимать, что он наставник, интересуется тем, что ты делаешь, твоим взглядом на жизнь. Дает много свободы.
Обычно ВГИК обвиняют в консерватизме, даже некоторой зашоренности.
Это есть, но проявляется в ремесленных моментах. Юрий Анатольевич говорит, что главное — ремесло. И объясняет нам основы. Что актера, например, нужно держать в кресте. Это посередине, когда в объектив смотришь. А Павликовский в фильме «Ида», например, помещает головы в край кадра. Наш Юрий Анатольевич смотрит на это и говорит, что это «фотографично», имеет право быть, но если оператор выдержал такой стиль на протяжении всего фильма. Он учит академизму, но и нарушать нам разрешает — это главное. В «Золотых пуговицах» его не смутило, что это только портреты. Он нор