Юлия Серьгина: «Я всегда на стороне проигравшего»
3 октября состоялась онлайн-премьера документального фильма «Амурская Голгофа» — фестивального хита 2021 года с квалификацией на «Оскар». О фильме, профессиональных принципах и разочарованном поколении с режиссером Юлией Серьгиной поговорила Лара Павлова. Беседа была записана в конце 2021 года.
Юлия Серьгина родилась в 1995 году в Москве. Выпускница ВГИКа (мастерская неигрового фильма Сергея Мирошниченко). Соучредитель студии документального кино «СТАЯ. DOC». Картина «Амурская Голгофа» — дипломный проект режиссера.
Главный герой, таксист Виктор Торопцев, живет в Амурске — вымирающем городе на Дальнем Востоке. Однажды он решает, что в его жизни наступил критический момент, и заводит YouTube-канал, где начинает публиковать свидетельства тотальной нищеты и бесправия своего народа, собирая отряд единомышленников. Виктор уверен, что именно он должен спасти город и всю Россию от неминуемой гибели, и отправляется в главное путешествие своей жизни, не представляя, какую цепочку событий запустил.
«Амурская Голгофа» завоевала Гран-при Краковского кинофестиваля и Гран-при на IDF Westlake в Гуанчжоу, на ММКФ удостоилась специального упоминания жюри конкурса документального кино с формулировкой «За чуткость и смелое обращение к самым болезненным проблемам современной России» и приза Гильдии неигрового кино и телевидения «За неистребимую любовь к русской свободе», специального упоминания жюри «За лучшую режиссуру» на «Флаэртиане», а также спецприза им. правозащитницы Ларисы Богораз и диплома жюри киноведов и кинокритиков на «Сталкере».
Квалифицирован на «Оскар» в номинации «Лучший полнометражный документальный фильм». Обладатель премии «Золотой единорог», номинант «Лавровой ветви», участник Docs Ireland, Raindance FF, Tallinn Black Nights FF и DocPoint.
Юля, ты молодой автор, в котором многие отмечают небывалую зрелость. Жюри Краковского фестиваля, например, хвалили твою режиссерскую отвагу, сравнив «Амурскую Голгофу» с «Левиафаном» Звягинцева. К чему ты стремишься в профессии?
Мне кажется, документальное кино — и в нашей стране, и в мире тоже — сейчас только в зачатке развития. И пока мы на маргинальной стороне, в теневой части кинематографа. В том числе потому, что многие люди, которые снимают неигровое кино, считают, что за них все сделает жизнь. И музыка, которую они потом используют.
Вот я смотрю фильмы и знакомлюсь с людьми в профессии, и закрадывается подозрение, что документальным кино часто занимаются режиссеры, которых выгнали из игрового. Недостаточно сил и энергии, чтобы делать игровое кино, и они паразитируют там, где им позволяют. А так как документалистика — это моя профессия, я ее люблю и не хочу из нее уходить, одна из моих целей — работать с материалом с той же степенью самоотдачи, как у игрового режиссера.
В нашей профессии режиссеру возможно паразитировать на том, что жизнь идет сама по себе
Дерзко.
Документальное кино переживает ренессанс, но оно еще не до конца оформилось в индустрию, которая может развиваться, окупаться и привлекать массового зрителя. Из-за низких стандартов качества и нетребовательности создателей к самим себе, мы как индустрия пока проигрываем игровому кинематографу по всем фронтам. Поэтому очень важно с каждой новой картиной поднимать уровень того, как это сделано и как влияет на зрителя.
Большая часть документальных картин — это очень скучно и однообразно. Выглядит так, будто снимал один и тот же человек. Зайди даже на средний фестиваль игрового кино, да, возможно, там не такие сильные истории, но как люди работают с визуалом, со звуком, с графикой — это несравнимые вещи.
Просто в нашей профессии режиссеру возможно паразитировать на том, что жизнь идет сама по себе. Даже если он ничего не сделал, просто оказался в удачное время в удачном месте, у него может получиться фильм. Это мне не нравится. Пока мы молодые, у нас есть еще силы, чтобы перевернуть представление о том, каким может быть документальное кино. Я бы хотела сделать когда-нибудь документальный блокбастер — большой сериальной формы или полный метр, но чтобы он смотрелся и воспринимался зрителем как блокбастер.
Во что ты больше всего времени вкладываешь, то и растет на огороде твоей жизни
У «Амурской Голгофы» тоже довольно амбициозная форма. Благодаря монтажному ритму, юмору, саундтреку удается хоть иногда выныривать со дна происходящих событий.
Просто я ненавижу длинные кадры ради длинных кадров. Такое ощущение, что некоторым документалистам платят за хрон. Меня все время убеждают, что это воздух, а воздух нельзя вырезать. Воздух — это то, чем живет фильм. Но есть большая разница между воздухом и водой. Я считаю, что воды в документальном кино слишком много.
В игровом кино множество фильмов снято в очень спокойном ритме, но там он наполнен смыслом. А в документальном паузы обычно ничего не дают. Я много смотрю и вижу, что в потенциале хорошие фильмы часто умирают за монтажным столом — и их кровь стекает с экрана прямо на меня. Короче, я против бессмысленных пауз и удлинений хронометража.
А в чем ты «за»? Что характеризует твой подход?
Въедливость. Ко всему. Как подбирать истории и писать сценарий, как снимать, как монтировать. Стараюсь делать фильм таким образом, чтобы даже на третий раз, когда смотрю монтаж, мне самой было интересно. Если я пересмотрела его дважды, а потом уже не вставляет, значит, что-то не работает. Это не надо выпускать.
В нашей индустрии люди настолько мало прикладывают усилий, чтобы сделать хороший продукт, что тот, кто просто хорошо работал, вызывает у всех шок. Я делаю фильмы очень долго, у меня долгий монтаж и съемки тоже очень долгие. Во что ты больше всего времени вкладываешь, то и растет на огороде твоей жизни.
Ха-ха, звучит отлично.
Просто есть взрослое отношение к жизни, а есть невзрослое. Первое — сознательное. Но многие в документальном кино относятся к нему не как к образу жизни. Возможно, просто нравится атмосфера, или приятно называть себя режиссером. Но когда это смысл твоего существования, ты будешь делать все, чтобы результат хотя бы немного устраивал.
У меня есть два качества, которые мне помогают. Первое — это перфекционизм, а второе — трусость. Перфекционизм — понятно, это желание того, чтобы все получилось идеально. А трусость — страх того, что идеально не получится. Очень сильный страх. И когда они смешиваются, получается, что тебе ничего другого не остается, кроме как работать усерднее.
Это всего лишь способность структурировать реальность
«Амурская Голгофа» — твой дипломный проект во ВГИКе. Расскажи, как тебе училось у Сергея Мирошниченко и какое влияние он на тебя оказал?
Мне у него училось прекрасно. Его интересует, чем живут люди, какие трансформации происходят в обществе. И меня тоже. Он никому из студентов не рассказывал, о чем именно снимать. Но потому, что я выбирала темы, которые он понимал и принимал как мастер, нам было проще общаться. Я много работала у него на студии «Остров». С первого курса ходила туда на практику, третий-четвертый курс полностью провела там на монтаже. Поэтому у нас очень теплые отношения, коллегиально-дружеские.
Но важно сказать, что мастер у нас все-таки был не один. Мне очень много дала Светлана Леонидовна Музыченко — она прекрасный режиссер и невероятный педагог. Они вдвоем вели наш курс и делили обязанности. И я очень благодарна им обоим, потому что лучшее, что ты можешь взять от мастера — не стилистика, а ценности.
Мастерскую в режиссуре можно сравнить с родительской семьей. Ты можешь выйти из нее, уехать в другую страну, принять религию другую, но то, в какой семье ты родился и вырос, всю жизнь будет на тебя влиять. Привитые мастером ценности останутся с тобой навсегда. И ценности нашей мастерской мне очень близки, я всегда с теплом вспоминаю ВГИК и стараюсь ментально с ним сверяться.
В чем заключаются эти ценности?
У нас всегда было важно любить своего героя больше, чем себя и свой фильм, чем свой великолепный талант и режиссерскую карьеру. Уважение и любовь к человеку, с которым работаешь, даже несмотря на то, в каких вы взаимоотношениях, по какую сторону баррикад находитесь — это важнейший ценностный момент, который мы обсуждали на протяжении пяти лет обучения. Чем теплее и глубже чувства, тем лучше получается фильм. Чем меньше эмпатической связи — тем хуже.
А второе — уважение к