Человек из бетона — «Бруталист» Брэди Корбета
Буквально через неделю в Калифорнии вручат статуэтки «Оскар». Один из самых серьезных претендентов на премии американской киноакадемии в этом году — «Бруталист» Брэди Корбета, удостоенный в сентябре режиссерской награды в Венеции; у фильма десять номинаций. Об исторической фактуре, большом проекте как сюжете и агонии модернизма пишет Вероника Хлебникова.
СЕАНС — 89
История «Бруталиста» начинается там, где для миллионов людей все закончилось. Венгерский еврей Ласло Тот (Эдриан Броуди), архитектор, последователь Баухауса с мировым именем и сломанным носом, его жена Эржебет (Фелисити Джонс) и осиротевшая племянница Жофия выжили в концлагерях нацистской Германии, получили возможность уехать в США, чтобы воссоединиться после многолетней разлуки.
Герои фильма не настолько ценят свой фарт, чтобы довольствоваться простыми радостями избавления. Выжив в аду, они размышляют о степенях свободы, цитируя «Избирательное сродство» Гёте: «Верх рабства — не обладая свободой, считать себя свободным». А режиссер Брэди Корбет и его соавтор Мона Фастволд не оставляют персонажам возможности отклониться от своей функции «других»: бездомные страдальцы, изгои, которых только терпят, выносят безапелляционный вердикт качеству человеческого общежития.
А вы читали книги Александра Клюге?
Брутализм как архитектурный стиль возник в Великобритании лишь в 1950-х годах XX века и терминологически восходит к французскому art brut и béton brut, работе с необработанным материалом, сырым бетоном. Название фильма формально не связано с «брутальностью», то есть жестокостью в том смысле, который транслирует «Жестокость в камне» — Brutalitat in Stein Александра Клюге и Петера Шамони, посвященная сверхчеловеческой архитектуре нацизма.
Фильм назван «Бруталист», видимо, еще и потому, что у главного героя стилистические разногласия с данной ему реальностью, а в брутализме, чья архитектурная прямота подавалась как реакция на извилистые ходы и тайные пружины авторитарных режимов, этика и есть стиль. Среди множества героев Нового Света Ласло Тота единственного в фильме можно назвать новым человеком, человеком будущего, человеком модернизма, а стало быть, и утопии (недаром именно брутализм стал основой советского архитектурного модернизма). Перемещенное лицо, он перемещен через ничто (смерть и ад) в страну осуществления мечты. Корбет детально разбирает реализацию, овеществление утопии вплоть до ее деградации на наглядном примере счетов, поставок, логистики, случаев на производстве, страховок, минимизации расходов в бюджете постройки по проекту Тота.
Быстро, дешево и прочно, как депрессия
Архитектурный брутализм не станет несущим элементом фильма. Его брутализм аллегорический. Подобно стилю-тезке, демонстративно обнажившему конструкцию здания, автор отнюдь не безыскусно, хотя и достаточно прямолинейно обнажает подгнившие стропила мироздания. Речь идет об архитектуре худого послевоенного мира, возведенного на фундаменте тайных и публичных международных сделок, чей цинизм и безответственность продолжают генерировать современные геополитические катастрофы, потоки беженцев и отсутствие «дома» у половины планеты.
Именно брутализм взялся решать проблемы послевоенной бездомности за счет дешевых материалов, но жилые бруталистские кластеры без достаточного финансирования приходили в упадок, порождали трущобы и новые городские проблемы. Утопические черты брутализма скоро перекочевали в антиутопию и легко опознаются в «Заводном апельсине» Кубрика, снявшего в том числе Парк-Хилл в Шеффилде, и в ретрофутуризме сиквела «Бегущего по лезвию» Вильнева, где геометрия, обретшая массу, всем весом обрушилась на частное пространство человека.
«Свобода — это рабство», «строительство — это крах», «боль — это наслаждение»
Безжизненные формы стали архитектурой после Освенцима, они продолжили его опыт функционально (ничего личного). Быстро, дешево и прочно, как депрессия. Честность брутализма оказалась ложью о человеке, как и в любом обобщенном социальном проекте, любой социальной заботе, опирающейся на анонимные базовые потребности и не учитывающей остального, задавленного этой «заботой».
Ремесло главного героя — архитектора без дома — соотносит образ непреодолимой бездомности с образом возводимой империи, которую телевизионные пропагандистские ролики, внедренные Корбетом в фильм, как некогда стилизованные ролики империи Хёрста в «Гражданине Кейне» Орсона Уэллса, именуют грандиозной. Те же ролики сообщают, что параллельно великой цивилизационной стройке начинается строительство государства Израиль. Контрапунктом этой суперархитектуре становится первый американский проект Ласло Тота. Начатая им стройка в Пенсильвании раскрывает неприглядную подноготную масштабных строительств, возводимую Корбетом в принцип. Антигуманные законы управляют большими проектами. Чем масштабнее, тем бесчеловечнее. Стой или не стой под грузом, жертвы неизбежны, и первая среди них — Тот, архитектор, автор, демиург и винтик одновременно.
Бескомпромиссный мешок с костями Ласло Тот и новорожденная империя капитала встречаются в Америке под перевернутой статуей Свободы. Лихими перевертышами «свобода — это рабство», «строительство — это крах», «боль — это наслаждение» Корбет не ограничивается и в духе самого критического реализма производит ревизию стройки цивилизации ХХ века, обернувшейся не менее грандиозным кризисом. Реальный архитектор Рем Колхас в своем эссе описал сокрушительные итоги модернизма как «мусорное пространство».
Венгерским уроженцам повезло: им позволили уехать. Союзники после интенсивной торговли все-таки договорились не подвергать принудительной репатриации в советскую зону тех, кто проживал на территориях, не входивших до 1939 года в состав СССР, — балтийских, польских, венгерских. И отдали на растерзание Сталину всех прочих, обреченных на расстрел, ссылку, лагеря и очередные, не менее великие стройки века на костях.
Дочь Льва Толстого, принявшая американское гражданство Александра Толстая, делала все, чтобы привлечь внимание к трагическому положению тех, кого называли DP — displaced person, — в бесчеловечных условиях лагерей для перемещенных лиц, где пребывание нередко заканчивалось голодной или насильственной смертью. Толстая писала: «Эти люди были преследуемы и унижены — не только потому, что потеряли свое положение в жизни, но и потому, что во многих случаях они превратились лишь в номера».
Кто-то выстроил роскошную одноэтажную Америку, а кто-то — предприимчивую многоэтажную
У Корбета эти «номера» столпились перед иммиграционными властями в первой сцене фильма на американской земле. Крупные таблички с цифрами отвлекают от лиц, заслоняют бездомных, прибывших в Америку из Бремерхафена, откуда бывшие узники концлагерей и угнанные на работы в Германию остарбайтеры отправлялись в Новый Свет. К 1947 году через Бремерхафен в США практически с того света приехало более полумиллиона перемещенных лиц, а с ними вымышленный архитектор, собирательный образ попранного достоинства и не сломленного творческого духа.
Ласло Тот воссоединится с семьей гораздо позже. Пока он даже не знает, жива ли жена. Ее письмо, звучащее за кадром, еще не получено, но уже написано и стало своего рода камертоном дальнейших событий. Это письмо про иллюзорность свободы — вроде эпиграфа и завещания. Корбет легко соединяет разные пласты времени, в его реальности прошлое и будущее взаимопроницаемы. Ретроспективная выставка Ласло Тота на венецианской архитектурной биеннале в эпилоге так и будет называться — «Присутствие прошлого».
Переезд за океан для выживших в Бухенвальде и Дахау был своего рода переселением душ — от их измученных тел мало что осталось. Ласло превратился в импотента и наркомана, Эржебет больше не ходит из-за остеопороза, спровоцированного голодом, ее возит в инвалидной коляске Жофия, от пережитых потрясений надолго утратившая способность говорить. Но, будто этого мало, авторы готовят Тоту скитания по мукам в мире наживы и чистогана. Сто