Алексей Баталов: «Кино живет за счет героя»
Вспоминаем Алексея Владимировича Баталова живым и ярким разговором — публикуем архивное интервью, сделанное для «Сеанса» Дмитрием Савельевым.
Дмитрий Савельев: Алексей Владимирович, пятнадцать лет назад Вы с режиссером Владимиром Меньшовым вольно или невольно обманули миллионы советских женщин. После фильма «Москва слезам не верит» они садились в пригородные электрички с единой надеждой: встретить вот такого слесаря Гошу. Они даже были согласны на то, что у него будут нечищеные ботинки. Разумеется, никакого Гоши там не оказывалось. Как Вы считаете, хорошо Вы тогда поступили?
Алексей Баталов: Ты знаешь, я прекрасно понимал, для чего весь этот Гоша был нужен. Он нужен был только для того, чтобы сколько-нибудь благополучно закончились двухсерийные мытарства несчастной женщины. Другое дело, что на третий день он вполне может ее бутылкой по голове бить.
Д.С. Вы допускаете, что с Вашим идеальным героем такой грех может приключиться?
А.Б. А почему нет, если он от первой жены ушел. Все дело было в необходимости хэппи-энда. Толстой, кстати, издевался над этим. Он говорил: когда я читаю в финале романа, что они поженились, у меня возникает впечатление, что человека загнали в клетку ко льву и на этом оборвалось повествование. Да и какой же Гоша идеальный! Бросил жену, пристает в электричке к незнакомой женщине, пьет вусмерть, дерется. Драку мы на полном серьезе снимали, жуткое дело. Я даже руку себе повредил. Жалко, что в фильм не вошло.
Д.С. В фильме осталось, кажется, лишь как Гоша играючи заламывает руку обидчику.
А.Б. Там многое не вошло. Например, как я в пальто на голое тело разгуливал по комнате. Я ведь первым в нашем кино с голым задом на экране появился.
Д.С. До Вас это позволил себе Евгений Леонов в «Полосатом рейсе» и Фрунзик Мкртчян в «Мимино».
А.Б. Ты не сравнивай, они там были комедийными персонажами, а я же героя играл. И в то же время Гоша абсолютно живой человек. Я потому и согласился на роль с радостью, когда прочитал сценарий. Валентин Черных написал живого рабочего, который не попадал на экран. Я таких рабочих встречал, я их знаю хорошо.
Д.С. Вы хорошо знаете рабочих с обликом и манерами Баталова?
А.Б. Да я серьезно тебе говорю, очень хорошо знаю я таких слесарей. Они опускались в атомные реакторы и работали там примерно двадцать минут в костюмах, которые никакому американскому кино не снились. В серебристых, светоотражающих. С особенными сварочными аппаратами. И эти слесаря читали и говорили по-английски, потому что инструкции к японским станкам были на английском, Они и сейчас работают и получают больше академиков. На любом производстве такие есть. Но когда фильм вышел, на него многие обрушились. В том числе и на меня в роли Гоши. Вообще, за всю мою жизнь не было ни одного фильма, который бы сразу похвалили. Сначала разносили вдребезги.
Д.С. Может быть, это фатальным образом связано в Вашим в них участием?
А.Б. Может быть. «Москву…» обругали со всех сторон. А про Гошу писали так. Если вы хотели показать идеального советского рабочего, то с какой стати он пьет горькую и к женщинам пристает? Если он трудится на заводе, то к чему его рассуждения о высших материях и пикники с шашлыками? То есть получается, что ни туда ни сюда. Но как раз это отсутствие дерьмовой мгновенной внешней схожести меня больше всего и радовало. И Меньшова радовало. Вот пусть он будет у нас такой высокоинтеллектуальный, а потом сидит один запершись и дует водку.
Д.С. А Меньшов не стает перед Вами задачу сыграть в этой роли Алешу Журбина или Сашу Румянцева двадцать лет спустя?
А.Б. Примерно этими же словами он мне и говорил: давай сыграем одного из этих, постаревших.
Д.С. Значит, Вы сознательно продолжали прерванную на десятилетия линию, которая берет начало в давних фильмах Иосифа Хейфица «Большая семья» и «Дело Румянцева»?
А.Б. Вот терпеть не могу, когда актеры начинают докладывать про свою, понимаете ли, творческую линию. Это кино — ты идешь, куда зовут. Или отказываешься. А не позвали тебя — вот и вся твоя творческая линия. Сиди дома на диване и отдыхай. Я ведь из мхатовского училища выпускался как характерный актер. Смешной, попросту говоря. Но кино меня переделало. Журбин и Румянцев — совсем не мое амплуа по школе-то.
Д.С. Как Вы думаете, почему так произошло?
А.Б. Это вопрос к Хейфицу. Так позвали.
Д.С. Однако позвали и затем признали именно Алексея Баталова, а не кого-то другого.
А.Б. Вовсе не потому, что я был каким-то особенным. Ты не думай, таких мальчиков тогда было пруд пруди.
Д.С. Так ли их было много, Алексей Владимирович?
А.Б. Здравствуйте, а как же? На одну роль в «Большой семье» человек двенадцать пробовалось. Все очень конкретно было: главные роли там исполняли наши киты. Поэтому Хейфицу нужен был мальчик с голубыми глазами, как у Бориса Андреева, и чуть курносый, чтобы был похож на Сергея Лукьянова. Так что Хейфиц семью подбирал. Да он и сам мне потом об этом рассказывал.
Д.С. На роль Саши Румянцева он Вас пригласил тоже исключительно из-за голубых глаз?
А.Б. Мне очень жаль этот фильм, изуродованный указаниями сверху. А могло бы быть хорошее русское полицейское кино с наивным главным героем, мало понимающим в жизни. Журбин и Румянцев похожи, конечно. Один рабочий, другой шофер. Оба верят в смешные принципы и устои. В справедливость, если уж совсем высоким слогом изъясняться.
Д.С. Значит, Вы играли один социальный тип, если несколько казенным слогом изъясняться?
А.Б. Я думаю, что сопротивляться типажности в кино бессмысленно. Все равно кино рыночного происхождения и болтается около массовой культуры, то и дело ее задевая. Но Хейфиц если и брал актеров типажно, то переделывал их так глубоко, что с его подачи — как говорят теперь молодые — начались очень яркие судьбы. Это совершенно уникальный режиссер, который много лет, заметь себе, носит имя актерского режиссера. То, как он работал, ничего общего не имело с типажным принципом. Подобно настоящему театральному режиссеру, он очень ясно понимал, что он хочет в этой сцене, что хочет в той и что хочет в конце концов. Мне, как мхатовскому актеру, было поэтому особенно уютно. Я понимал, как мне себя вести. А что такое мхатовская школа? Надо сыграть — и я изо всех сил стараюсь это сделать. Хейфиц принимал то, что я предлагал не потому, что я такой молодец и хитрее других, а потому что совпадало. Сегодня я что-нибудь придумаю, но придумаю именно то, что хочется сказать Хейфицу и что ему интересно. А уж какой там социальный тип… Журбин и Румянцев — да. А дальше Гуров из «Дамы с собачкой» уже ни в какие такие ворота не лезет. И Голубков из «Бега» тоже сюда не попадает. Я очень хотел там Хлудова сыграть. И режиссеры тоже хотели, но начальство сказало нет.
Д.С. Вам заказан был путь к роли белого генерала-вешателя ?
А.Б. Я даже думаю, что они были несколько умнее, чем нам тогда казалось. Они знали, кто я и откуда, и понимали, что я, в свою очередь, знаю о Хлудове несколько больше, чем следует.
Д.С. Это странный вопрос к актеру мхатовской школы, и все же: играя своих героев, Вы всегда становились ими или ощущали дистанцию между ними и собой, Алексеем Баталовым?
А.Б. Я всеми силами старался быть ими, всеми силами. Хейфиц на «Большой семье» меня однажды обругал страшно, потому что мне в костюмерной для съемок на заводе выдали новую робу, а я ее выменял у одного рабочего на старую. Тот был очень рад обновке, но я убил наповал костюмершу, которая имела робу с иголочки, а получила нечто изжеванное и изгаженное. Я ведь на самом деле… Это все игрушки, конечно, но и сейчас, наверное, плавает корабль, где моя заклепка стоит. Одна там моя, это точно.
Д.С. Трагедию князя Сергея Петровича Трубецкого в фильме Владимира Мотыля «Звезда пленительного счастья» Вы тоже воспринимали как личную?
А.Б. От Трубецкого в этом фильме не осталось ничего. Мотыль не виноват. Каждый из героев его фильма сам по себе достоин фильма. Фантастические, неповторимые судьбы. А самый удивительный и загадочный из них — Трубецкой. Я это знал. Но что есть в фильме, то и есть.
Д.С. А чего в фильме нет?
А.Б. Мне все тебе приходится рассказывать о том, что не вошло, чего нет. Но в этом и есть правда, наверное. Нет необыкновенной смелости, которой обладал этот человек. Он же был прообразом самого смелого человека, описанного Толстым в своем романе. И нигде и никогда его товарищами он не был назван предателем. Это все советская историческая чушь: не явился на площадь, не поддержал восстание. Он был на площади — и в фильме это есть. И он имел право сказать одному из сторонников восстания: смелость, военное мужество и политическое безрассудство не одно и то же. Никто не поймет того, что вы собираетесь сделать. Это Россия. И он был прав, к сожалению. Кстати, пока Трубецкого допрашивали у царя, у него украли шинель. Этого в фильме тоже нет. И это тоже Россия. А главное, в фильме нет неземной, нечеловеческой любви Трубецких. Она ведь умерла у него на руках.
Д.С. В «Звезде пленительного счастья» Вы играли с Ириной Купченко, в «Девяти днях одного года» с Татьяной Лавровой, в «Журавлях» с Татьяной Самойловой, в «Живом трупе» с Аллой Демидовой, в «Даме с собачкой» с Ией Саввиной. Замечательный реестр, который к тому же можно продлить. В партнерстве с кем из исполнительниц женской роли Вы сыграли свою лучшую мужскую роль?
А.Б. Ты сам уже сказал главное: замечательные актрисы. Лучше или хуже — что говорить?
Д.С. Алексей Владимирович, я ведь не совсем про актрис спрашиваю.
А.Б. Понимаю, понимаю. Так я тебе и рассказываю. Вот ты говоришь о женской роли