Суд над победителем
1 Я сейчас все объясню. — Это любовь, сэр, и это не смешно. — Критика и здоровье нации.
В бытовых комедиях и водевилях всех времен и народов обязательно путается некий персонаж с жалкими фразами на устах: «Поймите меня правильно» и «Я сейчас все объясню».
Так вот, поймите меня правильно — я сейчас все объясню.
Пусть друзья, товарищи и коллеги по критическому иеху не думают, что я собираюсь читать им нотацию про то, что надо писать и как следует должным образом оценивать фильм Михалкова. Я лично знаю одного критика женского рода, который убежден, что всякий, кому не понравился фильм «Подмосковные вечера». — недоумок. Такая класси-цистская чистота идиотизма мне еще недоступна. Знаю, что есть умные, тонкие, интеллигентные люди, которым картина Михалкова не пришлась по душе, даже раздражила. Огорчаюсь; я-то полюбила «Утомленные солнцем» не как «произведение искусства», а как любят живое что-то. Окольцованная смертью ослепительная вспышка жизни, явленная в картине с исключительной силой, точно свет молнии, на диво изобильна всеми видами природных и человеческих очарований — от порочно-романтических, в духе Печорина и Ставрогина, час окончательно падшего ангела, Мити — О.Меньшикова, до клоунской мордочки ужасно любопытной аспирантки — Л.Рудневой, игривой козочкой забредшей на место трагедии из водевиля…
Да, печалюсь неполной разделенностью своей любви, но знаю, что разнообразие мнений — обязательное, здоровое, нормальное явление. Из чего же мы бьемся, как не из того, чтобы нация упражняла свой коллективный мозг в рассуждениях об искусстве! Меня не заботит судьба фильма Михалкова в российской культуре — заведомо благо-получная. Картины Михалкова вообще ничего не теряют от времени (как и роли, им сыгранные) — сейчас, когда они постоянно крутятся по многочисленным каналам ТВ. это вполне очевидно. «Утомленные солнцем», в отличие от «перестроечного» («молодо-го», «нового») кинематографа, который уже «устарел как робот-шесть. когда робот-восемь есть» (цитата из Вознесенского), можно будет смотреть и через пять, и через десять, и через сколько угодно лет. По отношению к Михалкову российский массовый зритель давно сделал свой выбор — в отличие от российской интеллигенции.
Фильм Михалкова вызвал изрядное оживление критической мысли, которая у нас традиционно равнодушна к вкусам массового зрителя и традиционно отражает настро-ения интеллигенции. Высказались, кажется, все основные силы и величины; незауряд-ность картины породила незаурядность суждений о ней; образ фильма, возникавший в критических описаниях, много говорил об авторах описаний; тональность критики позволяет кое-что угадывать в звучании российских умонастроений.
Вот эту рыбку нам и нужно поймать! Чем сейчас живет российская критика как часть российской общественности? какие в ней существуют направления? какие критерии оценки произведения искусства она выработала за годы исторических потрясений и смены общественно-экономических формаций? в каких отношениях критика с автор-ским, созидательным началом, то есть с художниками собственно?
2. А ветку-то не дали. — Неправильный успех. — Покайся, Сергеевич, тебе скидка будет!
Допустим, австралийский или мексиканский фильм получает важный приз на Большом Европейском фестивале. Можно представить, что на следующий день пишут австралийские или мексиканские газеты. Ура! Наши победили! Молодцы! Что-нибудь такое, в общем незатейливое, но приятное. Потом, конечно, идут разборы и размышления по всем пригоркам и ручейкам их местной мысли. Не исключено, что кое-кто выскажет глубоко выстраданное мнение, что за такие фильмы не призы, а по морде надо давать.
Русский режиссер Никита Михалков получает Большой специальный приз жюри на Каннском фестивале. Но на Родине, однако, не раздается громкого «ура» — «ура» выходит недружное, жидковатое, а то и с подкладкой тайного злорадства («ветку-то не дали»). Михаил Трофименков, публикуя в «Смене» 4 июля свои впечатления от фестиваля, пишет, что он не смог посмотреть фильма, поскольку сломал руку, но сильно сомневается в его достоинствах («Из Галилеи может ли быть что путное?»). Старорежимные критики, сидящие в старорежимных газетах типа «Известий» и «Культуры», более или менее приветствуют режиссера, исходя из застойного представления о должном, когда немыслимо было не восхититься очередной большой победой советского кинематографа. На удивление добродушно рапортуют о фильме телевизионщики, особенно прямо-таки воспевший картину Сергей Шолохов, известный нелюбитель политических взглядов Михалкова. Но большая часть критики не считает успех Михалкова — успехом российского кино.
То есть провал Пупкина и Тютькина есть провал российского кинематографа. А успех Михалкова — только ему, как отдельному городу-государству, и принадлежит. Россия тут не при чем. Более того, когда Михалков попробовал приткнуться со своим личным успехом к российскому кино, он был тут же одернут. «Не отождествляй себя с россий-ским кинематографом!» «Оставь нас, гордый человек»…
«Михалков победил, — пишет Дм.Быков. — И хотя в отечестве нашем судят как раз победителей, а сочувствуют по традиции проигравшим, при всем обилии претензий к фильму «Утомленные солнцем», надо прежде всего с этой победой поздравить» (Литературная газета, 1994, 14 декабря).
Поздравляю Дм.Быкова с тем, что он единственный из написавших о фильме поздра-вил Никиту Михалкова.
В суждениях многих критиков звучит тайное раздражение «неправильным успехом» Михалкова — помните «неправильных» пчел Винни-Пуха, которые давали «неправильный мед».
Не красоваться по Европам и собирать урожай призов — покаяться ему надо бы перед прогрессивной интеллигенцией.
«Покаяние не произошло. …покаяние нельзя рассчитать и продумать до последней запятой. «Утомленные солнцем» — самая большая фенечка нынешнего кинематографического года» (О.Шумяцкая. Арт-фонарь, 1994, # 10), «Мы… вместе и по отдельности должны отвечать… ну, хотя бы раскаянием-покаяни-ем… тем паче тем, кто был в заправилах власти, в ее фаворитах, в ее трубадурах и запевалах… уж им бы в первую очередь для примера. Или нет?» (М.Кушнирович. Литературная газета, 1994, 14 декабря).
Неправильно, несправедливо! Хорошие парни, наши друзья, демократической ориентации, проваливаются на Западе, а сын автора слов гимна Советского Союза процветает. Богемные интеллектуалы, собаку съевшие на постмодернизме, снимают нечто тошнотворное, а сытый барин Михалков, друг гада Руцкого, защитивший на Знаменитом Пятом Съезде Революционных Кинематографистов Сергея Бондарчука, заметивши, что не избрать того на съезд — ребячество (подумайте, какая ересь!), — делает отличное, здоровое кино, на которое валит публика, давно забывшая дорогу в кинотеатры. Критики из шестидесятников, видавшие и не такие несправедливости, с эпическим спокойствием обсуждают, кто лучше сыграл — Меньшиков, Михалков или Дапкунайте. Слабогрудые эстеты! Совсем не так настроены «новые» критики, боевой отряд, явившийся миру в перестройку, с новыми идеями, с новыми громкими словами. Раньше всех посмотрел фильм Михалкова выдающийся манипулятор общественным мнением Александр Тимофеевский, потому что не зря подозревал, какая от фильма исходит грозная опасность. «Уже очевидно, что наши саркастические либералы, забыв про свое годами выстраданное презрение к Михалкову, кинутся к нему со слезами на глазах, провозгласив новый фильм «великой картиной десятилетия» (Коммерсант Дейли. 1994, 15 октября).
Нет, нельзя прощать «все», нельзя забывать о презрении, о великом либеральном презрении, которое «выстрадано годами». О презрении трудового интеллигента — к барину. «Дважды дворянин государства российского, Никита Сергеевич Михалков, чтимый не за то и не так, за усы, а не за парадоксы, славянофил и коннозаводчик, раздольный и бескрайний бешеный барин позднемосковья… исполнил наконец дело своей жизни» (Денис Горелов, Сегодня, 1994, 15 ноября). И уж с последней прямотой напишет залечивший руку Трофименков: «Романтизация и реабилитация советского барства, въехавшего в чужие дачи, уложившего в постель не для них выросших девушек, сладко жравшего и пившего и в 36 и в 49, прислуживавшего и прислуживающего всем режимам и действительно ни в чем не раскаивающегося… это барство благополучно дожило до наших дней на тех же дачах и вопит теперь: «Нельзя зачеркивать жизнь целых поколений» (Смена, 1994, 30 ноября).
Обсуждался, таким образом, не автор фильма «Утомленные солнцем», а… сын Сергея Михалкова. Политически сомнительный гражданин не может сделать художественно убедительного фильма.
Ехали — приехали. Я хотела бы напомнить новым критикам, что тот метод, который они используют в своих статьях, давно известен, был широко популярен в 1920–1930 годах и называется он — «вульгарный социологизм». Метод «вульгарного социологизма» заключается в том, что всякий художник рассматривается прежде всего как выразитель интересов своего класса. Никто не может выразить ничего, кроме интересов своего класса. Михалков — представитель советского барства. Он выражает интересы своего класса. Ему было хорошо при советской власти. Поэтому он воспевает эту власть в лице комдива Котова.
На месте Михалкова я, человек нервный, заплакала бы от обиды. При том, что мне чужды политические эскапады Михалкова, язык не поворачивается назвать его «бари-ном». Какой же он барин? Он честный труженик, с юных лет работающий в искусстве. Пишет сценарии, снимает фильмы, играет роли. Баре-то разве работают? да еще в таком режиме?
Ей-богу, сталинская идеология была снисходительней, декларируя, что