Safe Mode
«Жертва» — сильное слово, сильным оно родилось когда-то из настоящей крови. Родилось, чтобы означать существо, приговоренное обществом к высшей мере во имя богов. Мир, к счастью, становился все гуманнее, порог входа в жертвы — все ниже. Сейчас жертвой называется любой безвинно пострадавший человек. Пострадавший — в самом широком смысле. Если человек говорит, что ему плохо — не подвергайте сомнению повод. Не бывает поводов ничтожных: плохо — значит, плохо.
Фрау купить
Среди нас, живущих при новой этике, гуляют неотомщенными — жертва пасмурной погоды, жертва недостаточно вкусного маффина, жертва чересчур громкой музыки в такси. Одно и то же определение можно применить к человеку, которого изнасиловали, и к человеку, которого задела сексистская выходка. Вот жертва холокоста, а вот жертва неэтичного поведения.
В моей студенческой тусовке было в ходу слово «жертвить», то есть относиться к себе излишне нежно. Например, зовут человека кататься на лыжах, а он: «Ну я не знаю, у меня похмелье, на улице мороз». А ему в ответ: «Не жертви!» Неизвестно, сколько травм было нанесено этим «не жертви!». Вдруг кто-то прямо сейчас говорит психотерапевту:
— Пермь, 2003 год, мои друзья совершили надо мной эмоциональное насилие.
— Неудивительно, — отвечает психотерапевт. — Пятнадцать лет назад, дикое токсичное время, засилье обесценивания. Теперь время получше, но все равно еще работать и работать!
По новым правилам («оправдывай и уточняй каждый шаг и каждое слово, хотя и это тебя не защитит от тех, кому ты нечаянно испортил настроение, но все же») — дисклеймер: пример — пародийный, я перегибаю для ясности.
Перегибаю в ответ на перегибы тех, кто «работает и работает» над осознанностью — причем, не в жанре пародии, а всерьез.
Работа ведется по двум фронтам: просвещение и обличение. Миссионеры традиционно никого не спрашивают — хочет он в дивный новый мир или нет. Армия, озабоченная обороной границ личности, подошла к моим, например, границам так близко, что (в переводе на армейский) это тянет на абьюз. На войне, даже на войне с насилием, без насилия не обойтись.
Венок меланхолии. Франсис Пикабиа. 1921
На первый взгляд у этой войны женское лицо. То есть — мое.
Основной аргумент: исторически доминирующие мужчины должны исторически угнетаемым женщинам. Как, например, потомки нацистов должны потомкам евреев. Так, но не совсем. У фем-активисток «вы нам должны» мутировало в «теперь наша очередь». Наша очередь подчинять своей воле и декларировать норму для всех.
Если ты не с нами, говорят сестры, значит, ты с угнетателями. Ты мизогиничка. Ладно, мизогиничка поневоле. Тобою движет генетическая память, опыт забитых советских мам и бабушек. Патриархальный след так быстро из организма не выводится. Мы понимаем. Но ты уж, будь добра, перевоспитывайся. Иди в ногу с этикой.
Разговоры о генетической памяти, на которую мы обречены, напоминают разговоры о памяти матки и телегонии. Впрочем, это не единственный повод задуматься о нечаянном сходстве хранителей скреп и амбассадоров новейших ценностей.
И те, и другие — за заповедные зоны, где недопустима ирония. Просто одни охотятся за режиссером, который (вроде бы) снял комедию о блокадном Ленинграде, а другие — за главным редактором, который (говорят) позволил себе на корпоративе пьяную шутку о харассменте.
И те, и другие — за округление любой ситуации до одного из двух полюсов по шкале «добро/ зло», «правда/ ложь», «виновный/ невиновный». И те, и другие не согласны учитывать сложность и неповторимость конкретного человеческого случая. И у тех, и у других есть оправдание: мы живем в военное время, нам не до полутонов (скажите, когда время было невоенным?).
И те, и другие — за нравственную безупречность. За соответствие высокому моральному канону. Они (и те, и другие) знают, какому.
И те, и другие — за агрессивную профилактику и назидательную порку. За удушение зла в зародыше. Тут как с джазом и родиной. Тут как с сегодня пьешь пиво, а завтра колешься. Пусть начинающий нарушитель огребет во время показательного процесса как взрослый преступник, чтобы всем было неповадно. Установление нового строя, как и сохранение старого доброго, требует жертв (которые, кстати, статуса «жертвы» не получают, а получают только статус щепки при рубке леса).
И самое главное общее — оскорбленные чувства. Вот та осевая точка, в которой подлинно слились правые и левые, ретрограды и революционеры.
Когда был принят закон об оскорблении чувств верующих, многие возмутились, разглядев в нем опасно обширные возможности для цензуры и манипуляции. При этом среди противников закона хватает тех, кто с радостью заменил бы «верующих» на (к примеру) «меньшинств».
Не столько женское, сколько оскорбленное лицо у этой войны.
Не фем-активистки против маскулинных угнетателей, а скорее, мультиполовая санинспекция против всякого намека на оскорбление. Самозародившееся коллективное ревизорро, которое на белоснежном коне врывается в кухни, точнее, онлайн-версию кухонь — в комментарии.
Влюбленные. Рене Магритт. 1928
У разных блюстителей разного — разные словарики. Партсобрание говорило на бюрократическом языке. Движение оскорбленных выбрало лексику психотерапии и ее же риторику.
Базовое понятие — травма, а процесс нанесения травмы связан с нарушением границ, а нарушение границ — это форма насилия, то есть абьюза, и, наконец, венчается вся конструкция персоной абьюзера, который обесценивает чужие чувства. Но я не упомянула еще одно слово (собственно, слово 2018 года по версии Оксфордского словаря) — токсичный.
— Я только начала набирать в поисковике «токс…» — и сразу «токсичные родители», «токсичные отношения», «токсичный человек», — говорит лингвист Ирина Левонтина в интервью Русскому международному телевидению, комментируя выбор коллег из Оксфорда.
— Это сейчас очень популярная тема, которая все время муссируется, и люди вспоминают, что у всех, оказывается, были в детстве токсичные родители, и все неудачи теперь можно этим объяснить.
Токсичностью партнера тоже многое объясняется. Каждую несчастную любовь или расстроившуюся связь легко списать на чужой яд, который все и разъел. Дело не в тебе, шепчет соблазнительная психотерапевтическая оптика, ты ни в чем не виноват, ты хороший — просто посмотри на ситуацию через меня. Ситуация, кстати, может быть любой. Любые отношения, если поглядеть в должным образом настроенный бинокль, тянут на токсичные. Листая справочник психических расстройств, обязательно найдешь у себя половину симптомов — найдешь и тут. Только не у себя — у другого. И это принесет тебе не тревогу, а утешение. Неудивительно, что люди с таким азартом занимаются гипердиагностикой.
Наверное, человек имеет право на самообман ради самоутешения. Но детокс жертвы предполагает утешение через обвинение. Не просто «я хороший и страдаю», а «я хороший и страдаю, потому что кто-то плохой нарушил границы».
Нежная жертва бестрепетно запускает механизм травли в соцсетях, ничуть не заботясь о нежности обидчика. На сцену выходит хор радикал-гуманистов, и начинается буллинг. Одинокий человек против коллектива — вот что реально страшно. Если уж говорить о постсоветской травме и генетической памяти, то вот они. Мир стал, как я уже говорила, гуманным, но гуманность его избирательна. Нарушение границ личности в иерархии грехов стоит так высоко, что допустима самая жестокая самооборона.
Но мне не дает покоя сам концепт — охрана границ. Почему охранники исходят из того, что личность в гармонии своей герметична, а разгерметизация — всегда на чужой совести?
Чтобы проверить свои границы, подросток совершает разные кошмары, рискует, лезет туда, где страшнее всего. Предполагается, что однажды он взрослеет и говорит «мне все ясно, границы — тут”.
Экспериментальный период окончен. Не пересекайте. А кто-то пересек и сам не понял. Или в своей реальности он не пересек, а в твоей — да. У него субъективная карта в голове. И у тебя тоже субъективная. Несубъективных карт не бывает. Исчерпывающий универсальный атлас — это утопия. Или, скорее, антиутопия.
Границы личности закрыты, действует визовый режим, а нелегалов пасут пограничники и ФМС. Люди прячутся от токсичной жизни в полупрозрачных саркофагах — и не дай бог, в оболочке возникнет пробоина. Не дай бог, жизнь польется сквозь нее — проклятая и прекрасная, не умещающаяся в слова. Не дай бог, заживешь: жить — опасно.
Когда нарушаешь чужие границы или когда чужой — твои или когда ты пересматриваешь и, например, отодвигаешь собственные — ты меняешься. Так пишется история твоего опыта. Так рождается драматургия твоей судьбы. От сложности и неудобства бывает не только травма, но и откровение, и знакомство с собой.
Наверное, опять пришло время уточнить: я не призываю жертв