10 / 09 / 2010

Когда есть стиль, тебе прощают всё

— Я ничего нового не смотрю. Есть очень хорошие старые фильмы. Читать я не могу в принципе: меня тошнит от всего. Я сейчас ехал в поезде, долго-долго стоял перед киоском на перроне, ничего не мог выбрать и в итоге купил журнал про ремонт квартир.

Я всегда смотрю «Дом 2», не потому, что он мне нравится, а потому, что я уже ненавижу искусство… Я смотрю «Дом 2», чтобы знать правду жизни.

Они там говорят на тридцати словах, это весь их язык. Жестокие, несчастные… Хочется иногда даже смс послать: «Убейте их».

— Неужели нет ничего, обладающего достойным содержанием?

— Содержание давно никого не волнует. Сейчас главное — стиль. Работаешь над книгой? Подумай, «как». В конце концов, все возможные «что» уже исследованы, и нет ничего нового, разве что там — в космосе. Сюжеты мы берём либо из биографии, либо у Шекспира. Оттуда или отсюда, но мы всё равно должны знать «как». А когда мы знаем, то становимся стилистами, как Кира Муратова. Запомните: когда у тебя есть стиль, тебе прощают всё, любую ерунду. Фильм Муратовой разрежьте, переставьте куски местами — будет всё то же. Никакого смысла, но есть стиль, есть собственное «я». Всякая её пустышка с вульгарными псевдоукраинскими речами будет нравиться, потому что она знает «как». Прокофьев — это «как». А вот Шнитке — уже неинтересно, хотя он был хорош в озвучивании фильмов. Такая музыка мне не нужна, я лучше тяжёлый рок буду слушать, орущих и нечёсаных: там есть и «как» и «что» — вершина жизни, обрыв, смерть. Верди сказал: «Сюжетов для написания опер нет, более того, нет мелодий, я не могу больше сочинять мелодии». И его последние оперы были без мелодий…

— И что же остаётся?

— Остаётся только надеяться на «как», ведь «что» уже давно нет. Остаётся хорошее воспитание. Вы по-прежнему не из Версаля, но всё-таки обязаны знать некоторое количество волшебных вершин прошлого…

На съёмках фильма Бриллианты — фотография Сержа О

— Что, по-вашему, должен посмотреть и прочитать человек, который хочет чувствовать себя образованным?

— Во времена моей молодости все читали Томаса Манна. Сейчас трудно представить, чтобы кто-то читал «Волшебную гору», но это потрясающая книга. Я лучше перечитаю «Волшебную гору» или «Тонио Крегер», чем буду тратить время на новый роман Сорокина. Если, конечно, заставят — прочту и сразу найду все «но». Но нужно ли мне этим заниматься? Я этим денег не зарабатываю, критику не пишу. Нужно читать и смотреть старое. «Головокружение» Хичкока, «Аталанту» Жана Виго, «Дневник горничной» и «Дневную красавицу» Бунюэля, у Лоузи есть очень хорошие фильмы — «Слуга», «Ева». Бергмана все знают. В «Земляничной поляне» у него настоящее чудо: возвращение в прошлое, старый человек в конце говорит: «Мама! Папа!», они — рыбаки в старых викторианских одеждах — смотрят на него. Конечно, это волшебство, ради этого можно снимать кино. Это как брошка Анжелики у Томази ди Лампедуза. Висконти — «Самая красивая», он смыкается с Феллини и со всем неореализмом. «Земля дрожит» — абсолютно современное кино. У Антониони сосредоточенность на стилистике настолько высокая, что ничего и не нужно больше. Посмотрите «Приключение». Это чудо — по производству, по мастерству. Моника Витти — замкнутое лицо, прямые ресницы, глаза чуть подведены. Ничего сладкого, в отличие от «Мужчины и женщины», скажем. Мы видим потрясающую, идеальную картину-трагедию.

— А из отечественных?

— Из русских — «Весна» Александрова и потом уже бытовые фильмы.

Я поступил во ВГИК в 1964-ом году, когда уже был расцвет всего: свобода, в кадре можно было делать всё что угодно. Два года спустя накатила французская новая волна: Годар, Трюффо… Но ничего из этого нельзя было показывать: смотрели только киноведы. А в галереях была сталинская культура: мощная, сильная, сейчас я думаю, даже прекрасная. Я сейчас думаю, что если режиссёру и надо на чём-то учиться, то это, наверно, на фильме Хейфица «Большая семья» или фильме Хуциева «Весна на Заречной улице».

Что сталинская школа давала режиссёрам? Мастерство, конечно. А свобода дала расцвет кинематографа без всякой мысли, без всякого знания, без таланта. Развевающиеся волосы, быстрая камера, очень красивая одежда — такую картину снять легко. Полная свобода в кинематографе означает режиссёрское бескультурье.

Конечно, надо посмотреть пару картин Довженко, там столько формальных трюков, которые до сих пор воруют… Например, у Бертолуччи почти в каждой картине обязательно есть кусочек из Довженко, Вайда весь из Довженко. Представьте, сколько кадров можно ещё взять у Довженко. Если бы Тарковский с его нудьгой, с его истерикой стал снимать фильм по Достоевскому, он бы взял у Довженко что-нибудь с рекой, с цветущими деревьями. Он так же брал изобразительную поэзию хокку и танка, когда снимал «Иваново детство». Поэтому там лошади едят яблоки, машут хвостами. Тарковский был японоведом, он разбирался в этих изобразительных стихах.

Диана Вишнёва в фильме Бриллианты — фотография Сержа О

— Можно ли найти компромисс между хорошим вкусом и внимательностью к настоящему? Вот, например, мне недавно дали задание посмотреть фильм «Тарас Бульба». И я его посмотрел…

— А я не буду смотреть. Я свободен. А вас заставили. Моя соседка, читавшая в отличие от меня, «Бульбу», говорит: «Знаете, там детям-то было по 15–17 лет! Чего ж их тридцатипятилетние мужики играют?» Она права, зачем мне смотреть? Представьте, как бы всё изменилось, если бы Ромео и Джульетту тридцатилетние играли. «Тараса Бульбу» снял человек, который ничего не знает про кино, кроме Голливуда, и мне он не нужен.

— Но приходится жить в каком-то информационном поле…

— «Информационное поле» — плохие слова, говорите другие.

— Это так институт влияет.

— Нет, это так всё влияет, что вы читаете, смотрите. Есть люди, которые не могут есть жареную картошку, а могут только варёную. Вы должны выбирать, это трудно. Но в цивилизованном большом городе можно отсечь от себя то, что тебе не нужно. Не видишь света в конце туннеля, оглянись назад, потому что там был свет. Повторяю, я читаю «Волшебную гору» Манна, «Тонио Крегер» могу читать десять раз в день. Сегодня их считают скучными произведениями. Нужно читать мемуары, воспоминания, письма. Недавно читал Щепкину-Куперник. Она там пишет про Гельцер, знаменитую балерину, которую знал её отец. Единственная, которая не уехала на Запад, москвичка. Она была первой народной артисткой Советского Союза, ей подарили квартиру роскошную. Ходила по улице Горького в каракулевой шубе с большим орденом Ленина (она первая его получила). И вот Гельцер пишет послание человечеству: «Запомните, артисты, никогда не пейте красное вино, только водку, потому что от водки сосуды не сужаются. Второе: одевайтесь в Париже, а не в Моссельпроме. Третье: радуйтесь, что о вас пишут гадости, — вы живая». Это 1925-ый год. Конечно, она была из царской эпохи, но знала, как выжить, приспособилась. Внешний рисунок был — «да здравствует Советский Союз», но внутри это была барыня. Запомните, Дон Жуан и блядь — это чувство стиля до конца. Это всегда одиночество, всегда борьба за себя.

— А что сейчас?

— Нынешние — без логики. Сегодня все одинаково одеты, все с нечёсаными волосами, рюкзаками, в которые дрова какие-то набиты, идут куда-то, говорят одно и то же, думают и чувствуют одно. Сейчас модно всё — любой каблук, любая причёска, что Брижит Бардо, что Мерилин Монро.

Возможно, именно из-за отсутствия стиля, отсутствия пьедестала сейчас можно делать всё, что угодно. Всё сойдёт с рук. Мало кто понимает это. Нет высшего общества. В России отсутствует и средний класс: или бедные, или очень богатые — но их мало. Бедные одеваются на Черкизовском рынке, богатые — в Шанель. Но одеты-то они одинаково. Высшее — не высшее общество, художники — не художники.

Когда освободится Северная Корея, первый же их фильм будет премирован в Каннах, Венеции… Потому что они ничего не понимают — но они стилисты. И всё это модное китайское кино — там есть китайские глаза, но нет своего лица, своего Параджанова или Бунюэля. У сегодняшнего времени нет лица.

— Что это значит?

— Нет единой мысли, стержня. Об этом любят говорить в Кремле — что у России должна быть идея. Но это всё глупости. Нет никакой идеи, нигде нет. И не может быть. Я видел одного режиссёра по телевизору, который признался, что не может читать ничего из того, что пишут при этом правительстве. Не побоялся сказать, молодец.

Рената Литвинова в фильме Бриллианты — фотография Сержа О

— Сейчас подходят к концу нулевые годы, а фильмов о нулевых всё ещё нет. Почему так? Оттого что стержня нет?

— Ахматова сказала: «Век начинается не с календарной даты, а с трагедии». И она случится, скоро что-нибудь произойдёт. Слишком много людей, слишком много плохих возможностей. Ужас что творится. Но народ спит. Хуже, чем при Брежневе, тогда у людей хотя бы была позиция. А сейчас нет даже иллюзии движения, потому что нет общества. Я беседовал с одним французским философом, он спросил меня: «Как ваша страна живёт без среднего класса? Это ведь необходимый буфер». Он просто не верит, что народ может спать. Что он спит и ему всё равно. Они там за нас переживают.

Единственный выход сейчас — быть наглым. Время наглых. Не надо быть светотенью, н