Венеция-2026: «Гурия» Левана Когуашвили. Танцы с гранатой в ограниченном пространстве
В рамках конкурсной программы Venezia Spotlight Венецианского кинофестиваля состоялась премьера нового фильма Левана Когуашвили «Гурия». Среди соавторов сценария знакомое многим имя: Борис Фрумин, не впервые работавший с Леваном. Егор Сенников посмотрел черно-белую картину и рассказывает о том, что можно разглядеть через облака дыма для окуривания фундука и почему картина о Грузии начала 1990-х задает вопросы о современности.
Есть два вида людей — гурийцы и все остальные.
Георгий Кекелидзе, писатель, соавтор сценария «Гурии»
«Мы сидим за столом и жалеем, что время проходит, а мы ничего не делаем. Потому что знаем, что и делать-то, собственно, нечего». Так в 1979 году сказал Отар Иоселиани в интервью Сержу Данею и Сержу Тубиана для Cahiers du cinéma. Отвечая на вопрос о мифе грузинского кино, Иоселиани заговорил о грузинском способе смотреть на жизнь — и одновременно описал метод кинематографии, в которой комедия и трагедия становятся двумя способами видеть одну и ту же реальность. В новом фильме Левана Когуашвили «Гурия» эта грузинская оптика 1960–1970-х вытащена из запасников, очищена от пыли и направлена на начало 1990-х.
Подростки на школьном дворе обучаются правильному обращению с ручной гранатой — и постепенно их покачивания вправо и влево со снарядом в руке превращаются в странный танец. Учитель начальной военной подготовки в красках изображает атаку истребителей, и дети присаживаются на корточки, закрыв уши руками. Провинциальный конкурс красоты сопровождается песнями и танцами — и зрители в актовом зале школы начинают постепенно раскачиваться в такт. Двое мужчин встречают на пляже отдыхающих девушек — и флирт превращается в постепенное движение: сначала в ладони набирают песок, затем он сыплется на кожу, затем все начинают перекатываться по мокрому берегу. Вооруженное ограбление на дороге переходит в какие-то нелепые па с оружием в руках. А танец девушек вдруг неожиданно перетекает в странное состязание, победителем которого станет тот, кому удастся поймать убежавшую на улицу козу.
Движение тела для Когуашвили очевидно важнее, чем движение сюжета. О чем фильм? Два друга средних лет — Зурико и Гела, жители безымянной гурийской деревни, — сталкиваются с другими людьми в поисках то денег, то любви или секса, то излечения. Попытка продать собранный фундук подороже оборачивается трагикомическим провалом. Знакомство с сестрой приятеля ведет к неловкому объяснению с родными. Стремление спасти похищенную в качестве невесты дочку соседей ведет к другому похищению — и смешному, и жуткому. Обретение постоянно дополняется потерей, а каждый подъем — провалом. Ни в какой момент не удается подбить баланс так, чтобы в итоге получился «плюс».
«Гурия». Реж. Леван Когуашвили. 2026
Когуашвили принадлежит к тому поколению, на жизнь которого огромное влияние оказали распад СССР и последующий постсоветский переход. Начало его учебы совпало с концом СССР и гражданской войной в Грузии. Позже он учился во ВГИКе у Марлена Хуциева, затем уехал в Америку, где и снял свои первые короткометражные фильмы. На родину Когуашвили вернулся позже — и, начиная с дебютной большой картины «Уличные дни» (2010), старается изображать жизнь своего поколения, избегая как очернения, так и воспевания. Скорее, его интересуют люди, сформированные сломом и экономическим крахом начала 1990-х, которые, несмотря ни на что, сохраняют в себе человечность. «Гурия» — развитие той же линии, более лиричное и теплое.
Но и страшное.
«Уличные дни». Реж. Леван Когуашвили. 2026
«Гурия» — это фильм про отсутствие границ. Между мыслью и действием, между частным и общим, между насилием и любовью, между дружбой и враждой. Люди, которые минуту назад пытались тебя убить и ограбить, теперь вместе с тобой требуют у врача морфия, а ты помогаешь им подключиться к аккумулятору твоей машины, потому что электричества в больнице нет. Девушка, только что похищенная одноклассником, становится его женой — и этот переход дается так легко, как будто не случилось ничего важного. Пустая граната превращается в убийственное оружие, если попасть ею в голову учителя. Усмешка переходит в яростный оскал, ладонь сжимается в кулак. В кабинете мэра пасется коза, врача угощают «настоящим венгерским виски», похороны прерываются из-за того, что неподалеку начинает салютовать зенитка.
Единственная граница, которую здесь не удается пересечь, — это граница Гурии. Когда в начале фильма герои пытаются доехать до Поти, чтобы продать фундук подороже, их путешествие обрывается дорожным ограблением. Когуашвили словно герметизирует Гурию: о внешнем мире здесь, конечно, знают — есть, дескать, где-то и итальянцы, и турки, и русские, — но много о нем не думают. «Гурия — состояние души», — отмечал сам Когуашвили.
«Обитель жизни — моя маленькая Гурия», — писал Нодар Думбадзе. Гурия у Когуашвили — пространство двойственное: добродушие и гостеприимство легко могут кончиться дракой, трудолюбие осложнено непоследовательностью, бедность может становиться источником как достоинства, так и подлости.
Все это рифмуется и с внутригрузинским образом Гурии — края бедного, смешливого и одновременно необычайно непокорного. В XIX–XX веках здесь не раз восставали против существующего порядка. Маленькая грузинская провинция подарила стране двух очень разных политиков — социал-демократа Ноя Жордания, главу правительства независимой Грузии в 1918–1921 годах, и Эдуарда Шеварднадзе, советского министра иностранных дел и позднее президента новейшей Грузии. Провинциальность здесь всегда каким-то странным образом уживалась с политической энергией, а привязанность к своему краю — с готовностью его переиначивать.
Герои Когуашвили действуют и живут в постапокалиптическом пространстве, но не обращают на это никакого внимания. А вот режиссер наблюдает за этим миром дотошно, его волнуют все мелочи: и то, как герой отряхивает ногу от налипшего песка, и то, кем он работает. В начале фильма тот говорит: «Раньше выращивал и продавал чай, теперь — фундук». Это вовсе не случайная фраза.
Сбор чая в Гурии.
Когда-то в Гурии действительно было море чая: плантации, огромный комплекс Института чая и субтропических культур в Анасеули, многие корпуса которого сегодня стоят заброшенными. Настоящая чайная индустриальная цивилизация, поставлявшая продукт на советский рынок — и начавшая качественно угасать по мере того, как плановая экономика требовала производить все больше чая. В 1990-х море пересохло: производство рухнуло вместе с советским рынком, а место чая занял фундук. Он позволял выживать, когда сложной и разветвленной системы производства и сбыта больше не стало. Так что рассыпанные по полу для просушки орехи — зримый символ перехода, через который проходят страна и регион.
В этом мире, где все пережили неназываемую катастрофу, режиссер раз за разом проверяет, что именно позволяет оставаться человеком. Он перебирает разные источники этой человечности, пристально вглядываясь то в деньги, то в землю и кровь, то в традиции и религию, пока, перебрав все варианты, не останавливается на любви. Впрочем, и она не дает окончательного ответа.
У Иоселиани люди ничего не делают, пока проходит время; у Когуашвили они делают чрезвычайно много — бегут, дерутся, похищают, торгуют, танцуют, стреляют, любят, — но время все равно проходит мимо них.
Может быть, тогда и остается только сесть за стол, запеть в несколько голосов — и смотреть, как проходит жизнь?
Для функционирования сайта мы используем файлы cookie и данные о вашем IP-адресе. Если вы не хотите, чтобы эти данные обрабатывались, вам придется покинуть сайт. Если вы не против, нажмите «Хорошо».
Когда Отар приехал
Связующее звено — К ретроспективе Бориса Фрумина
Тбилиси: вспышка и затемнение
