Дорого яичко — «Курочка. Пух и прах» Дьёрдя Палфи
Ab ovo — в прокат выходит новая работа дерзкого венгерского режиссера Дьёрдя Палфи «Курочка. Пух и прах», греческая одиссея черной несушки. «Сеанс» уже опубликовал интервью с режиссером. Теперь настала пора рассказать о том, каким получился фильм.
«Курицы еще нас переживут»: интервью с Дьёрдем Палфи
Что было в начале: курица или яйцо? Палфи отметает этот вопрос уже на старте фильма насмешливым кубрикианским ракурсом (мы знаем, этот венгерский автор любит посмеяться): яйцо вываливается на зрителя из самого центра экрана. И если экран, перед которым вы устроитесь, действительно большой, можно будет пережить пару ни с чем не сравнимых мгновений. Так кто же был в начале? Спора не получится: они всегда вместе — вот курица, вот яйцо. Одно невозможно без другого. Не успеют открутится титры, а наша главная героиня уже пробьет скорлупу и выйдет в большой мир. Имени нет, а особая, черная масть в наличии. Она и выведет героиню из круга сородичей. Спасет от первой гибели на птицеферме, подсадит в кабину к дальнобойщику, тот откроет окно — а там ищи-свищи, выпорхнет не поймаешь. «Курица не птица, Финляндия не заграница» — была когда-то такая поговорка в Петербурге. Второй тезис уже лет пять, как пересмотрели, пора присмотреться и к первому.
Дьёрдь Палфи, за фильмами которого в России наблюдают, начиная с дебютной «Икоты», считается автором беспощадным к зрителю. Ну то есть как беспощадным? Просто раньше он, составляя свои авангардные, постмодернистские кинотексты, на зрителя и зрительские чувства особо не оглядывался. В «Икоте» Палфи разбирал на части родную венгерскую буколику (пожалуй, по тональности этот фильм — ближайший родственник «Курочки») и застывал в немом восхищении перед мощью растительной жизни. В «Таксидермии» сурово проходился по постимперскому венгерскому прошлому. Такая, знаете, наотмашь, работа с исторической памятью и ресентиментом.
CIFRA: 4 фильма из Венгрии, которые вы не видели
В «Свободном падении» заселял постсоветские панельки хармсовскими вываливающимися старухами. Всё это было по-хорошему ядовитое кино. Разве что экспериментальный, собранный и сотен чужих фильмов «Окончательный монтаж» мог похвастаться зрительским интерфейсом. Да и то. Нужно, наверно, быть окончательным синефилом, чтобы получить свое от растянутого в полнометражный фильм видеоэссе.
И вот в прокат залетела «Курочка», зрительское на сто процентов кино, сделанное по лекалам американской киноиндустрии, благополучно утерянным лет шестьдесят назад. Понятный герой, точнее героиня. С развитием, характером, мотивами, обстоятельствами, «ставки», как говорят в киношколах, на месте. Железобетонные три акта. Разве что какое-то подспудное зреет сомнение: а не издевается ли случайно автор? Пожалуй, его легко от себя отогнать, просто включившись в просмотр. Режим «сопереживание»: вот героиню не приняли в новом курятнике какие-то облезлые товарки, вот какой-то дед лишает ее радостей материнства (попросту говорят поедает снесенные яйца), а вот она устроила гнездо на вентиляторе — тут хочешь не хочешь, а заволнуешься, не засосет ли наивную несушку? Кинокритикам должна понравиться сцена, в которой курочка смотрит по телевизору что-то вроде начала из маликовского «Древа жизни». Потомок динозавра глядит на своего могучего пращура и гордится своим великим прошлым. Впрочем, нет, наверно, здесь автор язвит особенно отчетливо.
Только вот почему-то никак не получается выскоблить из этого взгляда самого себя
У фильма в российском прокате суровый возрастной рейтинг, но это можно понять: на съемках ни одно животное не пострадало, а вот по ходу сюжета зверям здорово достается. Природа жестока. И маленький зритель может получить травму посильнее, чем от «Бэмби». Еще сильнее, по идее, должно напрягать то, что Палфи задвинул на задний план. Будни и страсти не куриного или, шире, природного мира, а мира нашего, человеческого. Но перипетии с яйцами, конечно, увлекают куда сильнее, чем судьбы мигрантов или экономические проблемы в далекой Греции, где снимался этот фильм. В том-то и суть «Курочки», ее центральная тема, ее главный сюжет: Палфи пытается предъявить нам, как здорово мы умеем закрывать глаза на то зло, что постоянно присутствует в нашей жизни, пока мы кудахчем о своем разбитом яичке и несбыточном благополучии.
Одна бесчеловечная история — «Гунда» Виктора Косаковского
Беды клуши неисчислимы. Тут, конечно, можно было бы торжественно подняться и сказать, что Палфи, подобно другим его венгерским коллегам (например, Илдико Эньеди в «Молчаливом друге») стойко бьется с антропоцентричной оптикой искусства и добивается-таки внимания к куриному взгляду на мир. Как Косаковский в «Гунде» или Андреа Арнольд в «Корове». Только вот почему-то никак не получается выскоблить из этого взгляда самого себя. Смотрю, как страдает бедная черная птица, а вижу на экране типичного современного гражданина мира, который бежит сломя голову то от лисы, то от какого-то фермера, то от старого петуха. Пока рядом пылает большой, непостижимый, жестокий мир.
Курица не глупа. Говорят, что в среднем эта птица владеет словарным запасом Эллочки Людоедки — квохчет в тридцати тональностях, чтобы передать свои чувства и мысли. Она помнит яйца, которые несет. Помнит человека, который ее кормит. И наверно, было бы справедливо, чтобы наш пылающий мир тоже вовремя вспомнил о том, что она существует. Курочка рядом.
Читайте также
-
И как один умрем — «Колония» Ён Сан-хо
-
Они меня фотографируют. Как жаль — «Самый старый человек на свете» Сэма Грина
-
Этот город не похожий ни на что вокруг — «Город утопии Ле Корбюзье» Карин Бухер и Томаса Каррера
-
Всего в меру — «Овсянка для чемпионов» Константина Кости
-
Человек идет на стену — «Мегадок» Майка Фиггиса
-
«Пока небо смотрит»: фрактальная вселенная Романа Михайлова