В океане сердца — О фильме «Записная книжка режиссера» Александра Сокурова
Фильмы нередко сравнивают с литературой. Зачастую, это делает зритель или кинокритик, пытаясь описать форму повествования, провести параллель. Александр Сокуров пошел дальше: его пятичасовая «Записная книжка режиссера», вопреки всему показанная вчера на ММКФ, — фильм ровно в той же степени, что и дневник. О шедевре Александра Николаевича в 91-й номер «Сеанса» «Камера — Перо» писал Василий Степанов. Теперь текст можно прочитать и у нас на сайте.
Все начинается с почерка. Перо автора скользит по бумаге. Иногда останавливается, чтобы обнажить паузу, оформить интонацию, завершить фразу замысловатым штрихом или знаком препинания, вставить забытую букву. За пером следует голос. Привычный закадровый голос Александра Николаевича Сокурова, гипнотизерский, погружающий не в сон, а в понятное обволакивающее оцепенение киносеанса. Мы почти никогда не видим режиссера в лицо: он появляется иногда, корпя за столом над бумагами, темным силуэтом, против света, льющегося из окна. Говорят, что почерк — такая же индивидуальная, уникальная человеческая характеристика, как и отпечатки пальцев. Походки могут повторяться, жесты перенимаются, но почерк, мало того что трудноповторим, он еще и меняется с нами по ходу жизни, он зависит от нашего настроения и состояния. На почерк Сокурова можно опереться, как корабль опирается на волну. При соблюдении определенных условий по этой волне можно скользить.
Александр Сокуров: они были в неравном положении
В этом фильме много кораблей — подводных и надводных, — в нем слышно дыхание страшных стихий: времени, неба и моря. С морем он связан по понятной причине, ведь это еще один Русский Ковчег, спущенный на воды мировой истории в Ленинграде, великом городе с областной судьбой.
Кино — наравне с водой, воздухом, землей и временем — еще одна несомненная стихия «Записной книжки режиссера»
«Я Колю встретила на клубной вечериночке, — поет Вячеслав Дугин, — все говорят, какой он славный морячок». Нехотя, неисправимой своей походочкой — «когда идет, его качает словно лодочку» — спустится морячок на берег. Земля — еще одна стихия. Страшная и непокорная твердь. 1957 год. Художник Владимир Серов, еще не совсем народный, но уже обладатель Сталинской премии, показывает корреспондентам свое будущее полотно «Декрет о земле» (сегодня хранится в Третьяковской галерее). Землю советская власть обещала вторым своим декретом (первым обещанием был мир). А дальше кадр за кадром чеканят шаг по этой земле военные, маршируют пионеры, ползут по ней поезда и трактора, едут автомобили, идут генсеки и президенты. Вот они машут руками, приветствуют прикованную к земле толпу перед тем, как оторвутся от низов, поднявшись по трапу, чтобы взмыть на самолете в горние выси. Если нет самолета — то сойдет и трибуна. Эй вы там, а ну, веселей! Наш советский народ полон творческих сил и замыслов.
Но История неизбежно заземляет жизнь смертью — даже в моменты исторического оптимизма. Заземляет юбилеями и праздниками: сорок лет революции, полвека революции, столетие Ленина. От прошлого не избавиться. Даже если ракеты уже несутся прочь от Земли и рвут путы тяготения, выжимая последнее из своих реактивных двигателей.
Александр Сокуров: «Не играть в правду»
Но, может, прошлое — это необходимый фундамент? Отдельный сюжет «Записной книжки режиссера» — каталог жертв, гомеровский по своему масштабу список кораблей, морских и воздушных судов, рухнувших вниз, не сумев найти под собой никакой опоры, кроме дерзновенного желания покинуть порт приписки. Подводные лодки, пассажирские самолеты, космические корабли, а в них люди, люди, люди. Это история человеческого гения или человеческого страдания? Как прочитать этот текст? Как увидеть этот фильм? Это история прогресса (в частности, гражданской авиации), история разработки инструкций и правил безопасности, история усвоенных ошибок? Или вечное колесо мифа, заставляющее человека лететь к солнцу и гореть?
Кстати, о Дедале и Икаре… В фильме много детей: в кадрах хроники, в фаунд-футаже, найденном на ютубе, дети поют, играют, идут куда-то вперед — обещают строить БАМ, обещают хранить знамя, обещают быть лучше, помогать, служить, спасать. Спасение обещано не всем. Кто-то гибнет в авиакатастрофе, а Николай Чаушеску как-то выживает. И будет жив до 1989 года, пока и над ним не совершит свой суд История и не сомкнутся над головой его титры.
Александр Сокуров: «Я вижу связь между художественной работой и медициной»
История до странного иронична, и Сокуров в своем фильме предъявляет эту ее иронию совсем буквально: малое соседствует с невыполнимым, важное — с сиюминутным. Тут действительно работает логика личной записной книжки, в которую помещается буквально все, произошедшее с человеком: и телефон старого друга (возможно, уже мертвого), и умная мысль, и чек из лавки, и трамвайный билет, и гербарий счастливого лета, и фраза из книжки, и чье-то стихотворение, и фильм, который нужно посмотреть. Сближения кадров в «Записной книжке режиссера» мнимо случайны: вот мальчик в белой соломенной шляпе хлопает глазами за рулем игрушечного автомобиля, а титры говорят о страшной катастрофе на заводе, и дальше молодая Эдита Пьеха выступит с шуточной песенкой на польском. Это радиоволна, радио — стихия, Сокурову близкая, он взрослел под голоса из радио и даже сам делал радиопередачи. Вязь жизни. Не кружево, не паутина, а куда более сложная, парадоксально хитроумная система, настоящий хаос из помех и незабываемых мелодий, где синхрофазотрон невозможен без шоколадных конфет с отпечатанным на них Медным всадником, а автопоилка для коров — без водородной «царь-бомбы». Не зря говорят, что хаос и есть тот высший порядок, который мы попросту не можем объять своим умом. Но давайте прислушаемся.
«Мне теперь не суждено к нему вернуться…» — Разговор с Александром Сокуровым
Прошлое в этом фильме Александра Сокурова всегда устремлено в будущее. Будущее в каждом кадре: Ленин что-то обещает, чего-то требует, во что-то верит, Хрущев кому-то грозит, Брежнев предлагает народу мир и хлеб, и даже Горбачев с Ельциным полны энтузиазма. Каждый идет на рекорд. Кое-кому за морем будет не по себе от новогоднего привета лучшей доярки Анны Антоновны Катушонок. Или вот артист Театра имени Ленсовета Бубликов хочет снять репортаж для новогоднего выпуска кинохроники и делает интервью с летчиком Кубышкиным. В сегодняшней России пилоту-передовику полагались бы платиновая карта «Аэрофлота» и пропуск в бизнес-класс, ведь он разменял второй миллион миль в небе. а руководство «Ленфильма» заверило Бубликова, что в следующем году будет снято двенадцать фильмов!
О времена! Впереди у нас жизнь! Впереди у нас еще много трудных дел, товарищи!
Впрочем, не все ли фильмы режиссера-историка таковы? Не все ли они были исполнены горького предощущения грядущего, словно автор всматривается в окошко хроники, перематывая раз за разом зафиксированное время, выискивая хоть какую-то лазейку, возможность пустить историю по запасному пути? Может быть, этот путь окажется чуть безопаснее, чуть ответственнее, чуть удачнее? Может, предопределенности нет? И только победа коммунизма неизбежна. (Есть в дневнике и такая цитата, сделанная знакомым почерком.)
«С малых лет мы рядом жили, по одним дорожкам шли», — поет обреченная на счастье героиня «Девушки без адреса».
Режиссер «Девушки без адреса» Эльдар Рязанов — один из многочисленных невидимых, закадровых героев этого кинодневника, отсчитывающего не только смерти, но и рождения людей далеких и близких — от Уитни Хьюстон до Алексея Балабанова. Скоро в кадре Сокурова внезапно запоет другой фильм Рязанова — «Дайте жалобную книгу». Рина Зеленая в роли певички советского кафешантана «Одуванчик» подтвердит со сцены основные положения исторического детерминизма. Все решено, все предопределено:
«Сменяя день, приходит вечер, любовь спешит ко мне навстречу».
Кино — наравне с водой, воздухом, землей и временем — еще одна несомненная стихия «Записной книжки режиссера». Не только в качестве корпуса хроники, отснятой усилиями операторов Ленинградской студии документальных фильмов, не только статистически (кассовые рекорды и художественные прорывы попадают в титры на равных правах с научными достижениями и политическими катастрофами), но и как материал общей и в то же время очень личной памяти. Кому принадлежит трижды (а может, и больше раз) появляющийся на экране с песней Вячеслав Тихонов? Только вам. Звучат песни из фильмов «На семи ветрах», «Дело было в Пенькове» и, наконец, «Доживем до понедельника».
«Спой мне, иволга, песню пустынную, песню жизни моей».
Вспомните этот эпизод из фильма Станислава Ростоцкого: учитель Мельников сидит за пианино, а на заднем плане его мама перебирает семейные фото. Личная история намертво сплетается с большой Историей. «Содрогаются атомы, белым вихрем взметая дома» — это стихи Николая Заболоцкого, репрессированного в 1938‑м, выжившего и реабилитированного в 1963‑м, через пять лет после смерти.
Сокуров монтирует свое кино похожим образом: текст титров, закадровые шумы, звуковой ряд хроники, музыка, лица, толпы, жесты, повторяющиеся и всегда уникальные, существуют на одном уровне и в один момент. Это прием многократной экспозиции, многослойный микс десятка потоков. У него «Иволгу» поют в блокадном Ленинграде, разбирая на дрова деревянный стадион. И тут же подхватывают песню скульптуры Летнего сада, спящие в своих зимних гробах.
Слово. Изображение. Действие — Из мастер-класса Александра Сокурова
Это не только история смерти и жизни человека, но еще и история смерти и жизни города, который производит людей, с рождения готовых работать и жить за двоих, троих, четверых. («Главная задача города — производить людей» — есть в записной книжке и такая запись.) «Анна Малышева! Днем — инженер, а вечерами — артистка балета. Народный театр открывает двери», — бравурно докладывает диктор в очередном эпизоде хроники. Это ведь не из сарказма вклеено, а как подтверждение удивительной, фантастической жизнеспособности. Вот и генерал де Голль согласен.
Красуйся, град Петров, и стой. Неколебимо, как Россия…
— цитирует он Пушкина после приземления в Пулково.
«Записная книжка режиссера» завораживает своим объемом. Это «Ленинградская ретроспектива», разросшаяся в три‑четыре новых измерения. Это шедевр в том самом, прямом смысле слова. «Главный труд», вбирающий в себя основополагающие мотивы, художественные обыкновения и находки автора. Фильм определяют уникальная пластика сокуровского взгляда, его талант соединять несоединимое, видеть противоречия и сопрягать далековатые понятия: Бориса Чиркова в «Юности Максима» и Юрия Гагарина в космосе.
Как любое большое здание, эту эпическую постройку в полной мере получится оценить лишь издалека. Возможно, благодаря нововведениям в области администрирования отечественной культуры этот фильм и вовсе останется для большинства заинтересованных зрителей чем-то вроде мифического Авалона или Камелота. Хронотопом-призраком. Я не знаю, как этот фильм выглядит в кино. Я его там не видел. Но даже на домашнем экране, где скорее зритель владеет фильмом, чем фильм — зрителем, «Записная книжка режиссера» ускользает, утекает сквозь пальцы (так работает и стихия времени). Это кино уносит вас в плавание, как теплоход «Михаил Лермонтов», на борту которого Дмитрий Шостакович направился в 1973 году в бесконечно далекую Америку (говорят, Лермонтов был его любимым поэтом). Не успел ты свыкнуться с мыслью о возможности этого путешествия, а тебя уже нет в привычном месте, синий платочек отмахал на берегу, и вот уже только труба осталась на горизонте, только дымок, и даже крики чаек, увязавшихся за кормой, более не слышны.
Это шедевр в том самом, прямом смысле слова. «Главный труд», вбирающий в себя основополагающие мотивы, художественные обыкновения и находки автора
Стихия фильма старательно дезориентирует зрителя, увлекая его в галлюцинацию, неповторимый сновидческий опыт. Но Сокуров не был бы собой, если бы даже в этом океане не оставил нам пару спасательных кругов. Их роль выполняют точная структура (автор хорошо знает, где именно нажать на паузу и отпустить зрителя из своих объятий: первая серия завершается Пражской весной, а вторая — смертью Брежнева) и несколько виртуозных монтажных код, которые предстоит запомнить навсегда. В первой серии — это финал под Валентину Толкунову, которая, немного из будущего, прокомментирует события 1968 года ласковой песней любви и контроля:
Ты заболеешь, я приду, я не могу иначе.
Танки в Праге, восемь человек на Красной площади. А во второй серии — это монтаж ютуб‑кавера Владимира Высоцкого «Парня в горы бери, рискни» со спектаклем Георгия Товстоногова «Мещане». Василий Бессеменов отчитывает семейство:
Опять пиленый сахар купили!
В книге воспоминаний «Испытание памятью» сыгравший этого героя Евгений Лебедев подробно описал работу над спектаклем, вплоть до мыслей своего персонажа:
Надо мной потолок, я изучил его насквозь. Мой потолок, мой молчаливый собеседник! Вот и сейчас, лежа на спине, заложив руки за голову, я смотрю, прищурив глаза, и думаю… Моему потолку много лет, он очень старый, старее меня. Он все знает, все слышал, все видел. Раньше я его не замечал, не нужен был он мне: я знал, что есть у меня над головой потолок, а какой он — мне было все равно. Зачем он мне? Я его мыл, красил, чинил и не замечал, а теперь он мне необходим. Смотрю на него последние годы все чаще и чаще. Я его изучил со всеми его трещинами‑морщинками. Я подружился с ним. Он терпеливо выслушивает мои жалобы…
Какие сны в том смертном сне приснятся — Заметки о фильме «Сказка» Александра Сокурова
У каждого человека есть свой печальный потолок. Что-то вроде этого потолка-собеседника, кажется, ощущает и автор. А вместе с ним, конечно, и зритель «Записной книжки режиссера». Это потолок Жизни, потолок Истории, потолок Человечности, потолок сомнений в правильности выбранного пути (да и выбранного ли?). Нет-нет да и задашься вопросом: хорошо ли стоять на палубе, как Дмитрий Шостакович? Хорошо ли знать, что там, за милями положенного маршрута, что-то есть, даже если глаза с возрастом стали подслеповаты и в очках расплывается линия горизонта?
«Теряете фокус!» — чуть ли не в истерике кричит в другом эпизоде спортивный комментатор Эрнест Серебренников. Видеть — значит быть. Но, даже если не видно уже ничего впереди, всегда можно оглянуться назад. И пока за кормой не растаяла вдали родная гавань, пропеть вместе с Василием Соловьевым:
Прощай, любимый город.
Читайте также
-
Улица вдруг стремительно опустела — Фрагмент из книги «Не бегите! Идите шагом!» Романа Полански
-
Среди глухих ты обречен — «Полутон» Иана Туансона
-
Дом под сноску — Архитектура Ларса фон Триера
-
100 лет одиночества — «Почему плывет „Броненосец...“?» Марианны Киреевой
-
Арестантский уклад терпим — «Коммерсант» братьев Кравчук
-
Огнем и мечом — «Магеллан» Лава Диаса