Все золото пира


Лучший памятник нулевым — изобретение
гениального дизайнера Тобиаса Вонга1:
капсулы, на вид вроде витаминов, с мелко нашинкованным сусальным золотом
внутри. Если проглотить такую капсулу,
через некоторое, время говно будет сиять
чистым золотом.

Фильм «Мишень», снятый Александром
Зельдовичем по сценарию Владимира Сорокина, — это похожий дизайнерский
объект: упакованные в капсулы российские нулевые. «Мишень» перемещается
по организму, как золотые хлопья, совершенно ничего с организмом не делая. Но
говно после этого сияет.

Фильм начинается вывернутой наизнанку цитатой из Толстого: «Все несчастливые семьи несчастливы одинаково, все счастливые счастливы по-своему», — и так,
наизнанку, продолжается: мехом внутрь,
пищеварительным трактом наружу. Штука красивейшая, остроумная и говорящая
о времени больше, чем о себе. Предыдущая игрушка Зельдовича-Сорокина, «Москва», говорила о 90-х больше, чем мы готовы были услышать. А «Мишень» — это
прямое продолжение «Москвы», в том же
смысле, как «Анна Каренина» — прямое
продолжение «Трех сестер», а голливудский Золотой век — прямое продолжение
постмодернизма 90-х.

В 2020-м году в России наступило благоденствие: бедные стали беднее, богатые — богаче, китайцев стало еще больше.
Москва теперь — уверенная, брезгливая
помесь Гонконга с Остоженкой. Основные
кормушки страны — скоростная трасса
Гуанчжоу — Париж и российские недра.
Герой, как раз министр недр, скучает с красавицей женой, купленной восемь лет назад (то есть в 2012-м) на ярмарке невест.
По утрам жена носит омолаживающую
маску и молчит, днем муж наговаривает
всякие умные фразы своему китайскому биографу, по вечерам супруги выходят в свет — например на телешоу, которое ведет брат жены, красавчик-балабол.
Это люди высшей категории. Их жизнь течет размеренно и сыто, между молчанием и болтовней, между Европой и Китаем,
между холодными интерьерами городских
квартир и ражем светских мероприятий.
Все это выглядит так буржуазно, как будто двухтысячные никогда не кончались,
а лишь проапгрейдились.

Но уходящую молодость тоже хотелось
бы проапгрейдить, и герои отправляются на Алтай, к заброшенному астрофизиескому комплексу «Мишень» — «самому прозрачному месту в мире», где нужно
провести ночь, и тогда будешь молодым
вечно. В компании оказываются не только министр недр с супругой и шурином,
но и коренастый суровый «мобильный таможенник», ценитель лошадей и женщин,
а еще девушка, преподающая китайский
по радио.

Тарковскому для сюжета хватило бы
и меньшего, Кубрик медленно бродил
бы по мишени всю вечность, у Сорокина
с Зельдовичем — другие интересы. Обновленная элита возвращается в Москву и быстро выясняет, что полигон высвободил
все их навязчивые идеи, убрал все тормоза, и теперь они не только вечно молоды,
но и вечно пьяны всемогуществом. Хуже
того, эта штука, похоже, способна ехидно и буквально исполнять любые желания — в этом смысле, конечно, «Мишень»
не «Сталкер», а «Пикник на обочине».

Не «Сталкер» она и в других смыслах.
Зельдович с Сорокиным собрали паззл
идей, видеоарт-инсталляцию. Режиссер
и сам признавал в интервью, что «Мишень» — конструктор. Так и есть: с одной
стороны, это кинематографическое Lego
с мелкими кирпичиками из Спилберга, Бунюэля, якудза-муви, классического Голливуда и много чего еще. С другой стороны, это философическое письмо, пасторальный сон об идеальной России,
которая, «опираясь одним локтем на Китай», другим на Париж, ностальгирует по
стилистике 50-х, пытается обрести вечную
молодость, а получается как всегда. Не
в последнюю очередь, «Мишень» — великолепная фантазия на тему технологий
ближайшего будущего, а имя дизайнера
Вадима Кибардина должно быть написано
крупными буквами на афише вместе с именами Сорокина и Зельдовича: его гаджеты говорят о героях больше, чем история
с мишенью.

Отчасти (анти)утопия в духе замятинского «Мы» или «Дивного нового мира»,
отчасти фарс такого накала, какой в сегодняшнем кино невозможен — потому что
из сегодняшнего кино уже вымыто ироническое бесчувствие 90-х, а у Сорокина и Зельдовича оно в крови. Чего стоит
охота на нелегалов-китайцев под злого
псевдо-Вагнера от композитора Леонида Десятникова или визуализация призыва к «модернизации и прозрачности» —
прозрачные ноутбуки, чтобы все видели,
чем ты сейчас занят; чего стоит сама трасса Гуанчжоу — Париж с указателем «Бобруйск — 666 км»2 и дикими рекламами
на фурах: «Алтайская вода всеми водами
водит». Похоже, это зародыш транзитной дороги из Китая в Европу, которая кормит
героя сорокинского «Дня опричника»; там
же грезит герой сорокинской «Метели»:
это занесенная снегом глухая дорога великой русской литературы.

«Мишень» — это довольно остроумный набор «Собери сам» на тему великой
русской литературы. Но все то человеческое, в котором барахтались герои Достоевского или Толстого: все эти страдания,
ревность, боль, сомнения, уязвленная гордость, неловкое счастье, божественное
откровение, упоение жизнью, — в марионетках «Мишени» не работает, выключено.
Но можно включить. Засекреченный алтайский объект как раз для чего-то подобного и предназначен. Разумеется, капля
человеческих эмоций разрывает хомячков «Мишени» в клочья. В живых останутся лишь те, сквозь кого эмоции пролетают, не задев.

Деталек много, а конструкция в результате получается скособоченной. Сюжетные линии неровны и неравноценны,
ритм проваливается, история то барахтается в изматывающей навозной пошлости,
то меланхолично смотрит в никуда. Эмоции у зрителя тоже выключены, и включить их как-то не получается, сколько бы
режиссер ни чередовал на экране выхолощенные идеальные пространства с безжалостной эротикой. Сплошные гладкие цифры вместо людей. «Да, если ты хочешь
арифметическим путем узнать дух народа, то, разумеется, достигнуть этого очень
трудно», — Толстой, между прочим, «Анна
Каренина».

«Мишень», впрочем, рассчитывает
познать дух народа не арифметическим,
а идеографическим путем: не зря в финале
слово «мишень» собирается в иероглиф.
Отдельные сюжетные линии фильма тоже,
по идее, должны бы складываться в иероглиф, но не складываются. Папка «Мои документы», сумма технологий.

Возможно, виновата фирменная сорокинская отстраненность. Во всех фильмах по сценарию Сорокина есть какой-то
очевидный, даже гордый изъян. Сорокин-писатель смотрит на мир, как уборщица,
протирающая тряпочкой склянки в кунсткамере. В склянках заспиртованы человеческие эмоции и русские романы. Сорокинские тексты антикинематографичны,
они сопротивляются киноязыку, они слишком глубоко вросли в литературу. И в его
сценариях реальности гораздо меньше,
чем рассказа о ней.

Сорокин-сценарист возводит отстранение в энную степень, меняет местами
мир вещей и мир людей, героев и окружающее их пространство. Вещи оказываются умными и многозначительно молчат,
а люди безостановочно несут экзистенциальную чушь. Пространство действует
и живет, а люди бессмысленно копошатся. Тряслась сквозь время машина в «Копейке» Дыховичного, нехорошо смотрели
в потолок превратившиеся в главных героев куколки у Хржановского в «4». В «Москве» Зельдовича главным героем становилось отсутствие: Москва была котлованом,
дырой на карте.

В «Мишени» людей могло бы и вовсе
не быть.

В сущности, их там и нет. Актеры великолепны, только играют они не людей. Мужчины — сырьевые придатки: недра (с подобной безжалостностью Максим Суханов показывал Царя Горы лишь
в «Стране глухих»), транзит (Виталий Кищенко выглядит Кайдановским 2.0 для айпада), телевидение (Данила Козловский говорит быстрее, чем публика слушает). Женщины — зеркальная маска, неотразимый
голос, обманчивая молодость. Инопланетные акценты у Джастин Уодделл и Даниэлы
Стоянович тоже работают на идею отстранения. Массовка, в общем, почти не нужна — люди здесь кажутся либо пространством, либо приборами для изучения эмоций. «Мишень» сделана с таким холодом
и равнодушным любопытством, как будто
через миллионы лет после конца человечества прилетели инопланетяне, разморозили случайно сохранившегося домашнего робота и по его холодному микрочипу
восстановили роман Толстого.

«Я уверен, что всех нас ждет невероятное, фантастическое будущее», — говорил один из героев фильма «Москва»,
объясняя, что люди — «пельмени», а общество — «подмороженная», кристаллическая структура. «Если найти иголкой
центр этого кристалла, он сразу осыпется. Сразу. Я уверен, что вся эта глыба льда,
которая подмерзала и подмерзала все эти
годы, рухнет сразу».

Вот оно, это будущее, — в фильме «Мишень». Ничто не рухнуло. В фирменный
сорокинский лед входит и входит игла,
а центра-то нет никакого. Или игла тупая.
Или слишком холодно, пальцы не слушаются. Даже когда герои начинают отмерзать, они не становятся людьми: голое
мясо, размороженные пельмени.

И вот по этой холодильной камере
лучше всего восстанавливать прошедшее
десятилетие: его изматывающую гламурность, пошлость, китчевую вонь, ехидное
исполнение желаний, кастовую систему,
«правостороннюю кирилльность», размеренное гудение морозильных установок, золотые пилюли, волшебные гаджеты,
способные отделить «добрые» полезные
ископаемые от «злых». Его артхаус — циничный, алогичный, но поразительный. Его
большое кино — вылизанное, пафосное,
красивое. Мертвое.

«Мишень» — лучший памятник нулевым. Проведешь в нем 157 минут — и сияй.


1 Тобиас Вонг покончил с собой в 2010 г. Назад к тексту.
2 От Москвы до Бобруйска действительно 666 километров. Назад к тексту.


Читайте также

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: