Памяти ровесников. О Мише Угарове и Лене Греминой
В материале упоминается Оксана Баршева (Ксения Ларина), внесенная в 2023 году Минюстом РФ в реестр иноагентов. По требованиям российского законодательства мы должны ставить читателя об этом в известность.
О них еще сложат легенды. Уже начали. Так бывает, когда умирают учителя. Когда умирают те, кто очень важен оставшимся. Я давно поняла, что люди окружают своих наставников коконом из собственных ожиданий.
Но я как ровесница Миши Угарова и Лены Греминой помню их молодыми, не знаменитыми, не покровителями, родоначальниками и идеологами, а обычными «представителями творческой молодежи», ничем особо не выделяющимися из числа амбициозных, молодых, мечтающих о любви и славе представителей своего странного поколения. У меня нет потребности в идеализации, но мне хочется честно для себя разобраться в том, какой путь они прошли, к чему их привела жизнь, и почему так вышло, что я прошла часть пути с ними вместе, но все же не вошла в их команду.
Последние годы я чувствовала: Лена обижалась, что я редко хожу в их театр, мало пишу про премьеры, не участвую душевно в той жизни, которой они себя посвятили. Не только на меня, конечно, — на всех критиков из группы сторонников, потому что мы стали менее заинтересованными. Не чувствовалось того драйва, который был когда-то. Новые наросли места, куда народ бежал с энтузиазмом. Иммерсивный театр, инклюзивный, постдрама, все это, как некогда документальный метод, распространялось вирусно, обретало солидные дома: Электротеатр, Новое пространство Театра Нации, Новая сцена Александринки… Да мало ли стало мест (хотя мест всегда меньше нужного), имен, людей.
А им жить становилось все труднее.
Выходило, что пока они собирали в Трехпрудном бездомных энтузиастов, играли слесарей и молдаван, женщин-убийц, офисный планктон и больных СПИДом, все было ново: язык улицы, первый услышанный со сцены мат, метод «вербатим», — была и пресса, и шум, и внимание тусовки, золотые перья, всем интересно. А теперь — когда вопреки новым порядкам, став старше и мудрее, ковыряются в ранах нашей родины — как будто стали менее слышны.
Ужасно, когда места силы меняют дислокацию. Критики, как новостные журналисты и им подобные, редко бывают верны, они бегут за информацией, за свежей кровью, за новыми тенденциями. Старые друзья и бывшие единомышленники ранят сильнее всего. Казалось, они-то должны понимать… но у них своя жизнь, свои долгие счастливые дни, постановки, успехи, сериалы, блокбастеры, большие проекты.
Невозможно сегодня быть независимым, но они старались.
Круг завсегдатаев сменился. В Doc приходили правозащитники, адвокаты, свидетели и участники. Ведущая «Эхо Москвы» Ксения Ларина [признана Минюстом РФ иноагентом]. Зоя Светова, человек, посвятивший себя помощи самым уязвимым, стала своим человеком. «Русь сидящая». Адвокаты. Жертвы насилия, люди, попавшие под систему.
Впрочем, кто у нас неуязвим? Довольно давно Гремина сформулировала в интервью «Новой газете»: «Все резонансные дела — не специальные жестокие расправы с инакомыслящими. Или с неудобными, или с наступившими власти на хвост. Это — будни системы. Так поступают с любым, кто в эту систему попадает. То, что прямо сейчас происходит с тысячами людей, про которых никто не знает. Мне было бы даже легче принять, если б за всем этим стояла расправа с инакомыслием. Нет! Это просто рядовое отношение власти к своему народу».
Но и народа к самому себе, хочется добавить.
Елена Гремина
Как правильно было ею замечено, после 2012 года в стране возникло странное разделение: на немногих, кто, ужаснувшись происходящему, начал протестовать, и на тех, кто продолжал жить «между «валить отсюда!» и равнодушием». Но чем больше она сама узнавала о том, что происходит внутри репрессивной российской государственной системы, тем больше ей хотелось говорить, писать и думать только об этом. Гремина же человек деятельный, активный. Многие способны абстрагироваться. Я вот могу, а она — нет. Вокруг них оставались те, кто не может. И их было не так много, увы.
И чем больше ставилось спектаклей, делалось проектов и акций в Театре.doc, тем менее заинтересованным становилось отношение к художественной составляющей этого театра. Писали про то, как их прессуют, как выгоняют из помещений. Про то, как власти наезжают — писали, про сами спектакли — почти нет. Это не осознавалось как проблема.
Два спектакля, посвященных «Болотному делу», один по пьесе Елены Костюченко «Новая Антигона» о суде над женщинами из организации «Матери Беслана», «Выйти из шкафа» о жизни геев в России, о жизни в Луганске, «Правозащитники» про сотрудников негосударственных организаций, давние — про Магнитского, про Некляевых, и еще десяток постановок Театра.doc не получили ни одного серьезного театрального разбора. И это не нарочно, и не от страха, и не от лени. Да, писать негде, да, пресса сдулась, но не в этом дело. Это же не было политическим театром, социальным — да, шло исследование индивидуальных позиций, изучение психологии, простые человеческие истории.
Я не знаю, в чем причина общественного спада, из-за которого сил на поддержание своей творческой активности требовалось все больше и больше. Греминой и ее театру нужно было зарабатывать на аренду, на поддержку многих проектов, необходимость постоянного обновления требовала энергии и денег, а их становилось все меньше. Невозможно сегодня быть независимым, но они старались.
«Если нас снова выгонят — ну мы снимем еще одно помещение и будем работать там. У нас есть зрители, которые поедут за нами куда угодно, и есть люди, желающие у нас работать» — говорила Лена, и эта твердость и этот оптимизм были правдой, но правдой было и другое: нехватка среды, недостаточная плотность своего круга. Многие талантливые из первых выводков уходили в другую сторону, переставали быть соратниками.
«Государственным радикализмом» назвал это время поэтапного наступления новых форм Кирилл Серебренников.
Елена Гремина еще в 2007 году сформулировала: «Без своего круга трудно жить любому художественному организму. Вспомним историю искусства — вокруг любого нового начинания возникала особая культурная среда: например, Островский и молодая редакция «Москвитянина», где были такие критики, как Аполлон Григорьев, художники, музыканты, фольклористы». Вот этого своего круга, который поначалу был плотным и мощным, уже не было, он сдулся.
Впрочем, если вспоминать совсем начало… Тогда уверенность в своей правоте и поддержке самими яркими и лучшими людьми своего времени была стопроцентной. Нельзя сказать, что усилий не требовалось, но время помогало грести, и они шли по его течению, и казалось, так теперь будет всегда.
Как, например, состоялась премьера пьесы Греминой «За зеркалом» во МХАТе, после которой ее стали сравнивать с Максудовым из «Театрального романа» Булгакова, называя «первым живым автором постперестроечного МХАТа»? Молодой тогда режиссер Слава Долгачев пригласил во время семинара в Любимовке на читку знаменитую оперную диву Галину Вишневскую, и она согласилась. Прочла пьесу, загорелась, и уж потом на сцене Художественного театра начались репетиции. А спустя некоторое время Олег Ефремов начал ставить там же пьесу Угарова «Зеленые щеки апреля» (но так и не поставил, правда).
Я уже и не помню, когда и как мы с Греминой познакомились. Кажется, на каком-то молодежном форуме, организованном чуть ли не горкомом комсомола. Собрание-фестиваль творческой молодежи со всех регионов, вполне в духе начала перестройки, когда на молодых смотрели с надеждой, а слово «молодежный» произносилось с почтительным придыханием. Рассвет модернизации. Культура «один» и культура «два». Темпераментная, пышнощекая веселая Ленка, оптимистка, любительница материальной жизни: еда, красивые шмотки, болтовня про то, кто с кем, любопытство к чужой жизни, да что там, просто нравилось посплетничать, хотя сама — скрытная.
Писала пьесы. Но тогда все что-то писали. Дружба-соперничество с Машей Арбатовой, с Ольгой Михайловой, еще с Литинститута, все передавали друг другу прочитать рукописи, перепечатанные на машинке, интересно было, ждали нового. И как ждали.
Потом в жизни Греминой появился Миша — вернее, сначала его пьеса «Голуби». Как-то, чуть ли не через Ленку, она оказалась в журнале «Театр», где я р