Улыбка в предлагаемых обстоятельствах: к 90-летию Леонида Куравлёва
90 лет назад родился Леонид Куравлёв, оставшийся в памяти нескольких поколений неунывающим «своим парнем» и оттепельного, и застойного времени. Алексей Васильев рассказывает, как эпохи меняли героя Куравлёва, но не смогли победить.
На днях, так уж вышло, случилось мне перечитать «Скверный анекдот» Достоевского. Там про то, как один подвыпивший генерал, подхваченный волной либеральных настроений после отмены крепостного права, зашел на свадьбу к своему мелкому служащему. Как нарядно там все перепились и исчудились, и потом укладывались спать вповалку и где попало. Это одна из тех вещей Достоевского, где разночинский лексикон пытается вписаться в высокий штиль канцелярского слога, глаголы повсеместно впрягаются в ярмо прилагательных («наружности он был чрезвычайно приличной и выбритой», «сам Иван Ильич чувствовал иногда, что он слишком самолюбив и даже щекотлив»), и в итоге получается та самая «вместо хвоста нога, а на ноге рога», что, приснившись Волшебнику-недоучке, заставила его очнуться в холодном поту.
Когда я уже становился близок к аналогичному исходу, я заметил, как психика в целях самосохранения произвела за меня, помимо моей воли, операцию — заставила читать про себя весь этот лингвистический бред голосом Леонида Куравлёва, с его же интонациями. И в считанные минуты, на глазах, беспробудный кошмар, виртуозно слепленный в снежный ком словесных оборотов нашим классиком, оказался низведен до библиотечного наблюдения Шуры Колокольникова, куравлевского шоферюги из ленты «Живет такой парень» (1964), который говорил: «Люблю почитать смешные журналы. Особенно про алкоголиков».
«Живет такой парень». Реж. Василий Шукшин. 1964
Сам Шура тоже по части слов был не лыком шит и нерадушной жене был всегда готов пригрозить «пирамидоном», и чтобы «норсульфазол». Еще ближе к Пселдонимову, который женился в «Скверном анекдоте» на уродливой, а главное, чуть что щипавшейся девице ради дома и приданого, — потому как давеча наголодался и набедствовался до того, что им с маманей нередко случалось питаться «сомнительными матерьялами», — стоит другой персонаж Куравлёва, с его свадебной неразберихой посреди избушки на курьих ножках, взятой в тиски городскими морозами. Это Володя Завитушкин из «Не может быть!» (1975). Его крик души: «Уберите от меня психическую, а то жениться перестану!»
Век канцелярских языков — а иных наша страна не знала — сильно короче, чем человеческий
Но дело не в том, обитает ли куравлевский герой в зощенковском НЭПе или на вольных трассах хрущевской оттепели. Пустился ли его сантехник во всенародный запой застоя («Афоня», 1975) или его же госслужащий проявляет раннеперестроечную гражданскую бдительность у оголенного провода, на который, о чем ему не доложили, давно перестали подавать ток («Опасно для жизни!», 1985). Куравлёв — это всегда мужичок самого простого роду-племени в плену текущих аберраций канцелярского языка. Живет он жизнью простой и нетребовательной — имеет костюмчик на выход и почти пустую квартиру, чтобы было где спать и поставить бутылку. А корчи жизни принимает как непреложные законы. В простодушные, лапотные еще, времена фильма «Живет такой парень», интересничая перед библиотекаршей, дополняет костюмчик милицейской фуражкой и косовороткой, а в более поздние, телевизионные, эстрадные, цыганистые брежневские времена «Нас, нижеподписавшихся» (1981) — в легкую и без запинки приветствует в тамбуре поезда случайно встретившегося Иосифа Кобзона кобзоновским же попурри.
«Мы, нижеподписавшихся». Реж. Татьяна Лиознова. 1981
Куравлёв играл неунывающего парня-не-промах, который знает, и справедливо, себе цену: его Афоня в свое время по волейболу вышел в первый разряд, да и шофера Шуру проезжие председатели то и дело норовят умыкнуть в свой колхоз. Он выработал позу неотразимую: одно бедро в сторону, и руку в тот же бок колесом — таким он рисуется и перед библиотекаршей, которую снимает, и перед колхозным председателем, который снимает его. Как человек современный, он легко и с налета ловил современные слова и жонглировал ими. Но только не заметил, как довольно скоро слова начали жонглировать им. Потому что век канцелярских языков — а иных наша страна не знала — сильно короче, чем человеческий.
Герой Куравлёва мимикрировал и потерял — не лицо, улыбку. И чтобы не быть арестованным за то, что не похож на собственную фотографию в паспорте, Афоня, легко перенявший лексикон новой эры дефицита, все эти «Ты — мне, я — тебе» (как и назывался куравлевский абсолютный лидер проката 1977 года), вынужден с дальних закромов доставать и приклеивать к своей по-новомодному испитой роже открытую улыбку Шуры Колокольникова.
«Ты — мне, я — тебе». Реж. Александр Серый. 1977
В самой по себе этой улыбке, отправленной на антресоль памяти тогда всего 11, а по ощущениям 111 лет назад, великой трагедии бы не было, когда бы сам Афоня постоянно подспудно ее не чувствовал. Проявлялось это, например, в том, как он отстранял Кареглазую, натуральную девчонку, понимая, что его масть теперь — «председательница нашего профкома», у которой вместо волос — парик, а вместо грудей — по пулемету с обеих сторон. Эстрадные песенки, моды, стилевые штампы передовиц оказались не такими уж безобидными: купаясь в них, плывя по ним, как те же песенки — по радиоволнам, такой (!) парень не заметил, как природу ему заменила синтетика общественного строя. Куравлёв играл комедии, которые, составленные в домино, превращались в многосерийную трагедию о жизни, сыгранной по чужим нотам, где еще и партитуры менялись со скоростью документов на подпись. Потому в самом факте, что Афоня нашел-таки улыбку Шуры, чтобы если не вдохнуть в себя чувства, которым она сопутствовала, так хотя бы просто ее приклеить, уже теплилась пусть бросовая, а надежда.
Куравлёв — из тех актеров, чья особенная манера разговаривать, держать себя, заставляет любой фильм воспринимать с ним как кино про «Куравлёва в предлагаемых обстоятельствах». То же можно сказать о Стрейзанд, Де Фюнесе и Челентано, любое кино с ними — кино про них. Этим кинозвезда отличается от просто хорошего актера. А вот о том, что произошло с Куравлёвым по дороге от Шуры к Афоне, точнее всех сказали Константин Ершов и Геннадий Кропачев, режиссеры «Вия», в котором Куравлев сыграл Хому Брута. Представляя свою ленту в момент выхода, в октябре 1967 года, они назвали ее «балладой об одиноком человеке, брошенном в стихию грез и призраков, порожденных суеверием наших предков. Несовершенство сознания, инертность Хомы усугубляют его трагедию: он гибнет, вызывая наше всеобщее сожаление».
Призраки, порожденные суеверием — не есть ли это слова, тот самый бартовский «язык, под покровами которого совершает свои телодвижения идеология»?
«Вий». Реж. Константин Ершов, Георгий Кропачев. 1967
1 января 1983 года на первом канале Центрального телевидения Софико Чиаурели накормила Куравлёва нафталином. Не по злому умыслу — по недосмотру и, отчасти, потому что в старости слаба очками стала. Дело было в детективной комедии «Ищите женщину», где труп в адвокатской конторе свел вместе после двадцатилетней разлуки двух влюбленных поры Шуры Колокольникова, только французской. «Норсульфазол», как сказал бы Шура. Простуженный Куравлёв, угощенный вместо аспирина нафталином, препотешно морщился и плевался. Но жест был символический: эра парней-флюгеров заканчивалась. Мы вступали в трехлетку генсеков, мрущих как мухи один за другим, когда новые словеса просто не успевали приживаться, не успевали обрасти верой. А потом СССР выйдет на финишную прямую к краху империи.
Впрочем, именно в том самом 1983 году Куравлёв и его герой получат свою лебединую песню — и в самом неожиданном виде. Картина «Витя Глушаков — друг апачей» затевалась Геральдом Бежановым и Анатолием Эйрамджаном, начинающими авторами, еще не нюхавшими своей будущей славы королей народной дурнины, как детский фильм. Но комедия о дружбе школьника с алкоголиком незапланированно и стремительно слетела с детских сеансов на круглосуточные, открыв ту самую формулу семейного фильма, за которую сегодня готов особо щедро проставляться Голливуд. Непросыхающий Куравлёв вваливался на заседание родительского комитета и, оторопев от прелестей Галины Польских, тут же начинал горланить: «Вы так высоко парите, здесь внизу меня не замечая». Еще один модный шлягер, но безобидный, и про реванш — ведь поклонница из восьмого ряда «теперь стоит на этой сцене».
«Витя Глушаков — друг апачей». Реж. Геральд Бежанов. 1983
Дядя Шура с песней Пугачёвой на хронически мокрых от гнилухи губах, беспечный в вопросах денежных средств, расписаний и приличий, андроповский Карлсон из винного отдела, в ту осень 1983 года послужил важному делу: добровольному единению поколений, разведенных языковыми барьерами разных чиновничьих эпох, под крышами одних и тех же кинотеатров. Его герой вернул душу зарапортовавшейся школе и обюрократившимся семейным ячейкам, выложив как аксиому теорему, которую Эйрамджан с Бежановым с тех пор не уставали доказывать: через все ловушки и капканы языков и понятий, о которые сломал зубы Ролан Барт, наш народ всё же смог пройти, сохранив душу, на своем народном топливе — водке.
Радость была недолгой: летом 1985-го был принят сухой закон, который Союзу оказался не под силу, и на его похороны Куравлёв был зван свадебным генералом в эполетах двух наших особенно любивших играть в народность лидеров: Хрущева в фантасмагории Сергея Овчарова на мотивы Салтыкова-Щедрина «Оно» (1989) и Горбачева в прощальном поклоне Гайдая «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди» (1992). Затем, под новым старым флагом Куравлёв уже окончательно переоделся в начальничьи погоны всевозможных «Сыщиков», «Бригад» и «Разбитых фонарей» — и в этой ипостаси вернул отобранное было Чиаурели и междувременьем амплуа неунывающего флюгера российской жизни. А заодно и слова песенки, исполненной им в телеревю 1977 года «Эти невероятные музыканты»: «И не надо зря портить нервы — вроде зебры жизнь, вроде зебры. Черный цвет, а потом будет белый цвет. Вот и весь секрет!»
Для функционирования сайта мы используем файлы cookie и данные о вашем IP-адресе. Если вы не хотите, чтобы эти данные обрабатывались, вам придется покинуть сайт. Если вы не против, нажмите «Хорошо».
