«Включить с любого места» // О монтаже Сэма Пекинпа
Сегодня утром не стало Ивана Лебедева, главного режиссера монтажа последних двух десятилетий. За четверь XXI века Иван приложил руку к большинству важнейших отечественных фильмов: от «Коктебеля» до «Кончится лето», от «Сумасшедшей помощи» до «Аритмии», от «Небо. Самолёт. Девушка» до «Море волнуется раз», от «Гололёда» до «Ледокола», от «Бумера» до «Кочевника». Каждая картина двигалась точно по заданному им такту. Потому «Снег в моём дворе» плавен, как неспешная капель в тифлисскую весну, потому «Снегирь» так же неистов, как и шторм, не прощающий ошибок. «Склейка — это слово», говорил он.
Публикуем на сайте материал из «Сеанса» № 89, посвященного Сэму Пекинпа. В нем Иван рассказывает об устройстве монтажа в лентах «безумного Сэма».
Пекинпа заставляет меня задыхаться. Восторгом это назвать невозможно, но это что-то вроде эйфории. У меня от него кровь начинает течь быстрее. Поэтому и речь моя будет сбивчива, бессистемна.
Если бы я хотел с кем-то познакомиться, так это с ним. Я знаю, что это человек родом из детства. Знаю, что он привязан к Америке. Я читал, у его деда было ранчо, на котором тот проводил много времени. Как кинематографист он начинал с телевидения. Это важно. Я думаю, что он уперся в монтаж как мальчишка. Из азарта. Писал сценарий, затем снимал, а потом оставался один на один с материалом, с ворохом пленки. Мне кажется, что в этот момент его посещали какие-то видения. Дело не в мистике. Просто он дико азартно себя в этот момент ощущал. Уже после съемок он начинал понимать, что именно хочет сделать. И это было совсем не то, что он придумал изначально. Вот в чем дело.
Мне интересен этот переход. Метаморфоза от человека, который придумывал фильм, общался с продюсерами, выбивал деньги, разводил актеров, прошел производственный ад, к человеку, который сел делать кино. Это уже другой процесс. А потом еще звук, который он тоже делал особым образом (судя по количеству принимаемых им на монтаже решений, он был еще и незаурядным звукорежиссером). В синтетической симфоничности его фильмов, — где соединяются сценарий, актеры, изображение, — виден айсберг его фантазии. И вот все это начинает жить своей жизнью; это мистика, других версий у меня нет. Многие авторы того периода были безумцами. Тот же Коппола, например. Я тут вспоминал дебют Спилберга «Дуэль». Это все одна дикая банда. Кубрик тоже должен там быть обязательно. Обязательно надо туда еще включить Вуди Аллена и Кассаветиса. Им в банде точно найдется место. И Пекинпа в ее главе. Все они были, конечно, безумными по-своему. Но его безумие для меня заразительнее всего.
Я не фанат жанра вестерн. Ни разу не был на ранчо, ни разу не видел родео. Я видел не все фильмы Пекинпа. И понимаю, почему в современной системе культурных координат он задвинут куда-то назад. Маскулинное кино сейчас не принято поддерживать, а Сэм Пекинпа — автор маскулинный до мозга костей. Его кино — поэма маскулинности.
И мне кажется, он — один из величайших кинорежиссеров XX века. Драматург-революционер, визионер. Визионер и в области монтажа в том числе. У меня с ним отношения личные. Как с любимой книгой, которую когда-то прочел от корки до корки, а теперь достаточно открыть ее на любом месте и прочитать один абзац, чтобы целиком, вертикально увидеть всю историю. Не могу сказать, что пересматриваю его фильмы от начала до конца, но сам его язык для меня — предмет особого поклонения. Он один и тот же и в «Конвое», и в «Дикой банде». К этому языку я беззастенчиво и нагло прибегаю, когда начинаю чувствовать, что мой собственный взгляд притупился, что я не понимаю, что делать. Или я, напротив, думаю, что все знаю. Тогда мне достаточно включить кино Пекинпа с любого места.
Есть сцены, которые стоят особняком. Скажем, в «Молодом Боннере» — это сцена уничтожения ранчо. Маленькая сцена, которая не несет особой нарративной нагрузки. Но это поэзия. Не в том смысле, что это поэтическое кино, а в смысле рифм и ритма. Герой Стива Маккуина возвращается в родной город и подъезжает к дому отца, который крушит строительная техника. Этот эпизод — невероятная в своей выразительности нарезка того, как падают стены, а герой сидит в машине, не говоря ни слова. В этой нарезке есть крупный план человека, которого мы не знаем, он управляет каким-то экскаватором, и есть еще один человек, которого мы тоже ни разу не видели, но понимаем, что это отец главного героя. Мы опознаем его на фото по какому-то углу того самого дома, который рушится. В этом стихотворная логика фразы, логика ритма. Законы выразительности работают по-другому, вне привычной логики. Я подсознательно, не думая об этом, в «Кончится лето» так же смонтировал эпизод со строительной техникой на золотом прииске. Я воспроизводил логику эпизода «Молодого Боннера». Подобное можно найти и в «Побеге», и в других его фильмах.
Стоит представить себе технологическую сложность монтажного процесса 1970-х. Эта сложность предполагает совершенно другой уровень мышления. Пекинпа первым стал широко использовать стоп-кадры, фриз-фреймы, рапиды, то есть замедления; он стал использовать сплит-скрины, которые потом измочалили, а он был первым… Когда я начинал заниматься монтажом, эти трюки считались уже пошлостью, считались чем-то недопустимым. Но тогда в его руках они были новаторством. Его влияние чувствуется везде и во всем, после Пекинпа невозможно сделать вид, что его не было.
К нему, к его монтажу уходят и корни клипового монтажа, хотя сам он был мастером монтажа нарративного, когда каждый кадр — это слово, и лишних слов не бывает. У него каждый кадр что-то говорит, хотя порой кажется, будто это неверное слово, будто это что-то бессвязное, случайное. У него монтаж — это часто короткие реакции, сделанные с документальной точностью. Какие-то лица, руки, которые что-то держат, быстрое чередование кадров. Позднее Тони Скотт превратит это все в месиво. Поэтическую мысль он заменит отсутствием мысли.
Сплит-скрин в «Молодом Боннере».
В связи с Пекинпа чаще всего обсуждают тему насилия и вопрос уместности демонстрации насилия на экране. Но ведь теми же вопросами были озабочены и Дон Сигел, и Уильям Фридкин, и многие другие авторы того времени. Кто-то, как Кубрик, эстетизировал насилие, кто-то его натурализировал. Они словно соревновались друг с другом. Искали новые выразительные средства, чтобы пробить стену зрительского безразличия. Каждый действовал по-своему. Пекинпа, на мой взгляд, — один из величайших гуманистов кино. Именно об этом нам говорит монтаж. У меня есть любимая сцена в «Побеге». В ней как будто вообще нет никакого монтажа: после убийства герои едут на машине, останавливаются, выходят, и Маккуин начинает бить Эли Макгроу. Пощечина, еще одна и еще одна. Поразительным образом понимаешь, что это мощное высказывание не о насилии, оно несет любовь.
Другая блестящая секвенция в фильме — это экспозиция, которая начинается с плана какого-то пасущегося оленя. Пекинпа — охотник, он с детства охотился с дедом на ранчо. И вот в кадре олень внезапно поднимает голову и смотрит в камеру, в этот момент возникает фриз-фрейм. Этот портрет — авторский эпиграф к фильму. А дальше — жизнь тюрьмы, это целая поэма про механизмы, про то, как они работают, и там слышен очень громкий звук машин, который постоянно усиливается. Да, Пекинпа работал со звуком как никто другой в те годы. Я никогда не смотрел его фильмы в переводе, потому что звук в них очень важен. Вся драматургия «Конвоя», например, построена на закадровых голосах, на переговорах дальнобойщиков.
Справедливо будет сказать, что Пекинпа не пользуется материалом, который был сделан им на съемках. Он не режет и не монтирует его, а продолжает производить материал на монтаже. Отсюда эти рапиды, отсюда эти фриз-фреймы. Ведь что такое рапид на пленке? Это значит, что режиссер просто замедлил воспроизведение. Это значит, что он распечатал каждый пятый или четвертый кадр, то есть буквально сделал их.
«Побег». Реж. Сэм Пекинпа. 1972
Очевидно, что он был влюблен в монтаж как в процесс. Именно поэтому производство материала не заканчивалось с окончанием съемок. Можно издеваться над его сплит-скринами, смеяться над рапидами, как над какими-то пошлостями. Да, сегодня можно. Но они стали общим местом намного позднее. А в его руках эти приемы все еще содержательны. Как-то я прочитал, что он делал свои рапиды в экшен-сценах, чтобы дать зрителю возможность разглядеть кадры во всех подробностях и деталях. Но, думаю, тут дело в другом. Для него возможность замедлять кадры — это инструмент ритма, это поэтический прием. Просто он складывал свое стихотворение, для этого он производил на монтаже новый материал. Он не довольствовался снятым кадром. Он брал его и начинал с ним работать. Он работал с цветом, со скоростью, со всеми доступными ему инструментами и трюками, которые были для него так важны. Самый простой пример такой работы опять же можно найти в «Побеге». Да, я часто пересматриваю этот фильм — именно вот так, фрагментами. Мне комфортно в нем находиться. Я очень люблю мир, в котором разворачиваются его события, эти лица и этот темп. Приятно попасть в него в любой момент жизни, а потом выключить его через пять минут и пойти дальше. В «Побеге» есть очень эмоционально заряженная сцена, как всегда без слов, вообще без единого слова: Эли Макгроу вытащила Стива Маккуина из тюрьмы, привезла на берег реки. Там лето, дети бегают, стоит какая-то карусель и, кажется, еще тарзанка над рекой болтается. Маккуин вышел вперед, остановился, смотрит на эту идиллию, смотрит на бегущих детей, и вдруг в какой-то момент мы видим следующий кадр, где, качнувшись на тарзанке, он прыгает в реку, а за ним прыгает и Макгроу, летит туда одетая в платье. Они резвятся в воде какое-то время. А уже в следующем кадре он как будто стоит на берегу и просто смотрит на это. То есть понятно, что он себе это все только представляет. И уже в этом кадре он начинает снимать пиджак, а в следующем — они уже выходят из воды, оба мокрые, как мыши. Вот эта фраза полностью разрушает традиционный нарратив, понятный порядок повествования, в то же время заряжает фильм смыслом, эмоцией.
Помню, как мы с Петей Бусловым, делая «Бумер», страшно радовались: дескать, мы придумали понятие флешфорварда. Так мы его назвали в противоположность флешбэку. Флешбэками к тому времени все уже объелись до невозможности. И мы делали такие вот пробросы вперед: предлагали посмотреть, что будет с человеком через месяц, а потом возвращались обратно в сюжет. И как же я был удивлен, когда увидел это в «Побеге». Да, конечно, там нет такой длинной дистанции, как в «Бумере». Что будет через год? Нет, скажите, что будет через две минуты.
Для функционирования сайта мы используем файлы cookie и данные о вашем IP-адресе. Если вы не хотите, чтобы эти данные обрабатывались, вам придется покинуть сайт. Если вы не против, нажмите «Хорошо».