Горизонт — колодец. Краткий очерк о петербургском срезе русского сознания.
История Петербурга — мифологема, которая по сей день продолжает обрастать ветвями загадок и смыслов. Ее начало уводит нас еще в до-петровские времена; с возведением первых петровских фортов дистанция между Москвой и «Северной Венецией» лишь ширилась. Город-призрак, город-сон, город, сводящий с ума. О том, как «окно в Европу» обретало очертания в тумане и беспочвенности — в работе режиссера Веты Гераськиной, готовящей фильм о Петербурге «Поэт — река».
Памятник. Фрагмент из путеводителя «Петербург Балабанова»
История возникновения северной столицы похожа на сон, приснившийся Петру I и имеющий своим осложнением навязчивый умопостигаемый конструкт, скроенный из прямых линий, перспективно стремящихся в туманную бесконечность. Как быть, если образы сна наяву не покидают и преследуют? Как избавиться от подобных видений? Дать им плоть. Как дать им плоть, когда призванный Петром I архитектурный совет из датчан и голландцев отрицает возможность любого строительства на зыбкой почве? Выгнать датчан и голландцев «вон», вбить сорок тысяч свай и начать строительство. Никаким другим термином, кроме как «взрыв галлюцинаций», нельзя объяснить возникновение города на болоте и сдвиг крайней точки в ментальный центр.
ВЗРЫВ
Пространство, обернувшееся фоном для воплощения галлюцинаторного образа, начинается с точки взрыва — от крепости Ниеншанц в городе Ниен. Покидая ее в 1703 году, шведы уничтожали свои укрепления, сжигая и взрывая основные сооружения и дома, оставляя глубокие ямы, чтобы даже фундамент не достался противнику. Но грезы не нуждаются в почве, они формируются в условии ее отсутствия.
Магической волей Пётр выстроит город за двадцать лет на противоречащей для этих задач почве, напевая себе и уже империи очаровывающие песни об «окне в Европу» и «стратегическом положении», совершая на протяжении этих лет коллективное жертвоприношение народа, тем самым воплощая смертельный ритуал рождения города — призрака. Объективные причины установлены, субъективные утаиваются.
Пространство имеет значение для воздействия на себя во времени? Ответ — имеет лишь в том случае, если это пространство воображаемо и если идея земли побеждает землю.
Высвобождаемые силы, покинувшие пустоты, образовавшиеся от шведских взрывов, трансформируются и превращаются в призрак. Слагаемые его тела — туман, беспочвенность, перспектива, катастрофа и прямая бесконечная. Так возникает город Санкт-Петербург, русская литература и философия, рожденные стать отпечатком народного сознания.
Город в кино. История вопроса
ГДЕ «Я»?
Но где оно (сознание) существовало ранее? Наивно утверждать, что оно возникло после взрыва в городе Ниен, выбралось из ямы и теперь бродит по Невскому проспекту. Можно сказать, что оно было потенциальным к началу XVIII века, теоцентричным, с общинной проекцией и встроено в вертикаль «Бог-Царь-Род/Община». Из общины не выделить «я», это сплошное полотно, существовавшее в допетровской эпохе исключительно как личное местоимение, но не выделенное как отдельная единица.
Петр совершает двойной жест — он легитимирует графический знак1 для личного местоимения и одновременно смещает этот знак с прежней позиции, помещая на одну из последних позиций в алфавите. К 1712 году столица пока еще Царства Российского переносится на северо-западную окраину, а понятие «я» обретает сакральный номер 33 и располагается в конце алфавита. Но «я», которое не находится ни в начале, ни в центре, не несет ответственности. Оно в конце, и теперь может быть где угодно и стать кем угодно — хоть королем Испании, хоть носом, гуляющим по Невскому. Децентрализация есть условие галлюцинации.
ЗАКУЛИСЬЕ
Русское сознание формировалось сотню лет, и в последний год XVIII века привело в мир гений Пушкина. Прадед Пушкина был куплен русским послом для Петра I, привезен в Петербург, крещен Петром и наречен его сыном. То есть не кровно, но символически допуская поэта в ряд преемников, действующих в тисках галлюцинации.
Пушкин поместил в слои русской литературы древнерусский фольклор, прожил 37 лет и был убит французской волей и немецкой пулей на краю Петербурга у Черной речки2.
Его заслуги перед отечеством неисчислимы, но среди них есть одна уникальная: Пушкин первым открывает закулисье русского сознания. «Сон Татьяны» — один из первых «литературных снов», проводник на территорию внутреннего мира героя. Во сне Татьяны — диалог с темнотой, погружение в русский демонический фольклор, где сидящие за столом в темной избе, синтетически скроенные из разных сущностей животные — есть свита любимого. То есть Татьяна любит черта, поскольку только черт может быть хозяином подобного «безобразья». Сон дворянской барышни равен иррациональному сну крестьянской девушки. Сознание в своей глубине не различает сословий. Оно едино в своей демонической подкладке.
Что за ветер такой окаянный — Достоевский в кино
ЗЕЛЕНОВАТАЯ МУТЬ ЛЕТИТ ПО ПРОСПЕКТУ
Гоголь, отметивший безумие своих героев именно на карте Петербурга, придерживается той же позиции, что и Пушкин. В «Записках сумасшедшего» Поприщин, титулярный советник, считавший себя королем Испании, рассуждает: «О, это коварное существо — женщина! <…> Женщина влюблена в черта. <…> Вон видите, из ложи первого яруса она наводит лорнет.» Что это? Туман или ясность? Если женщина влюблена в черта, весь мир — чёртова игра. Лорнет, наведенный из ложи, видит не то, что есть, а то, что черт хочет показать. То есть мы в симуляции, но не рациональной, а демоничеcкой. У Пушкина Татьяна видит сон, у Гоголя Поприщин, Чартков и Акакий Акакиевич бредят наяву. У Достоевского Голядкин не устает задаваться вопроcом: «Сплю ли я? Грежу я»? И то, и другое — выход видений из границ сознания. Взрыв не прекращается. Он длится уже больше ста лет.
Достоевский не приоткрывает кулису сознания, а создает героя, который в меньшей степени герой или воля автора, а в большей степени сам есть самосознание. В «Двойнике» Достоевский показывает, что пространство может породить не только новый мир, но и нового себя — двойника, который лишит тебя места в пространстве и породит «двухголосое слово»3. Cогласно Бахтину, самосознание может быть доминантой в изображении всякого человека, но не всякий человек является благоприятным материалом такого изображения. Достоевский ищет героя, «вся жизнь которого была бы сосредоточена в чистой функции сознания себя и мира».
Сознание, возникшее при выходе видений за границы, уже не может удержать эти видения
Продолжая эту мысль, можно сказать, что и не всякое пространство готово быть фоном для героя-самосознания. Голядкин не сходит с ума в привычном смысле. Он распадается на Петербургской лестнице. Его сознание расщепляется на две половинки, и ни одна не может претендовать на подлинность. И это антропологическая катастрофа: когда «я» перестает быть единственным источником своего «я» — «я» перестает быть. Взрыв галлюцинаций, начавшийся в 1703 году, постепенно превращается в свою противоположность. Сознание, возникшее при выходе видений за границы, уже не может удержать эти видения. Они расползаются, как туман над болотом.
В русской литературе золотого века безумие героя — почти исключительно петербургский сюжет. «Медный всадник» — Евгений сходит с ума; «Пиковая Дама» — Германна преследуют три карты — тройка, семерка, туз.; «Записки сумасшедшего» — Поприщин; «Двойник» — Голядкин; «Преступление и наказание» — Раскольников на грани.
Москва остается «здоровой» — литературно не фиксирует распад сознания. В Москве слишком много опоры. Земля твердая, дома старые, традиции живые. Москва равна себе. Петербург, где быта почти нет, где каждый день приходится отвечать на вопрос «а существует ли это всё на самом деле?», с необходимостью производит поэтов или сумасшедших. Вода заливает улицы, и граница между Невой и Невским проспектом исчезает. А вместе с ней исчезает граница между реальностью и кошмаром.
Русская литература XIX века не отражала русскую жизнь — она ее конструировала. Она брала зыбкое, неустойчивое расстройство и сомнение, рожденное в Петербурге, и придавала ему форму. Гоголь не описывал Невский проспект, а создавал Невский проспект как литературный факт, после которого реальный проспект стал казаться бледной копией. Пушкину не так важно из какого материала «Медный Всадник», главное, что он может оторваться от земли, преследовать Евгения и загнать его в безумие. Что более реально — памятник Фальконе или Медный Всадник Пушкина? На лицо борьба двух реальностей за власть, победу в которой получает воображаемое и учрежденные образы, а не правда жизни. Литература золотого века есть продолжение утверждения воли над материей, того акта, которым Пётр основал город. Различие состоит в том, что Пётр утверждал волю государственную, а Гоголь и Достоевский — волю творческую.
СНЫ БЕЗ СНОВИДЕНИЙ ИЛИ ИСТОЧНИКИ УСТАЛОСТИ
К 1910-м годам петербургское сознание, прожившее два века, начинает обнаруживать признаки онтологической усталости — оно перестает верить в свою способность конструировать мир. Два романа, написанные почти одновременно — «Крестовые сестры» Ремизова (1910) и «Петербург» Белого (1913–1914), — фиксируют эту усталость и один из них становится некрологом и городу, и сознанию. Усталость имеет два источника, и оба вписаны в структуру петербургского проекта с самого начала.
Первый источник — объективная позиция зеркала по отношению к Европе. Петербург был задуман как окно, то есть рама и стекло. Лингвистическая ловушка превращается в ловушку существования, потому что стекло не зеркало, но также имеет опцию, пусть и более бледного, но отражения. И оно должно было отражать европейский рационализм и европейскую идею. Задача была выполнима, пока Европа сама верила в свои идеи, пока существовала «идея для своих причин».
Европа больше не предлагала ничего, что стоило бы отражать
Роберт Музиль в «Человеке без свойств» — романе, замысел которого созревал в те же годы, что и «Петербург» Белого, — зафиксировал момент, когда Европа утратила способность такую идею обнаружить. Кайзеровская Австрия, «Какания», существует только как симуляция себя самой. Параллельная акция — подготовка к юбилею императора — не имеет смысла, кроме самого процесса подготовки. Люди в этом мире не обладают свойствами, поскольку свойства требуют твердой реальности, а реальность распалась на симулякры. Россия, которая должна была отражать Европу, увидела в отражении маску, а не лицо. Европа больше не предлагала ничего, что стоило бы отражать. Русское сознание, в объективном мире построенное как машина для отражения европейского, осталось без объекта.
Второй источник усталости — судьба имени. Город назван в честь апостола Петра. Фигура апостола содержит парадокс, который проецируется на судьбу города. Пётр бежал из Рима во время гонений, спасая свою жизнь. На Аппиевой дороге ему явился Христос, идущий в Рим. Пётр спросил: «Господи, куда идёшь?» Христос ответил: «Иду в Рим, чтобы быть распятым снова». Пётр вернулся в Рим и принял мученическую смерть. Видение заставило апостола вернуться туда, где его ждала смерть. Петербург — город, названный в честь апостола, который погиб из-за видения. И сам город был рождён из галлюцинации Петра I. В обоих случаях видение отменяет рациональный расчёт и ведёт к гибели.
Ускользающие различия
ГОРИЗОНТ — КОЛОДЕЦ
Умирание фиксирует Ремизов в «Крестовых сестрах». В финале повести, в последние минуты своей жизни, за мгновение до того, как оказаться «с разбитым черепом в луже крови на камнях в Бурковом дворе» главный герой слышит голос со дна колодца: «Времена созрели, исполнилась чаша греха, наказание близко. Вот как у нас лежи. Одним стало меньше, больше не встанешь. Болотная голова». Голос безличен. Он фиксирует событие будущего, а оборот «болотная голова» отсылает к дохристианским, хтоническим слоям. Предсмертное видение Маракулина, которое он получил во сне, обретает здесь продолжение. Сон показал ему факт смерти. Но голос из колодца показывает ему смысл смерти. Сон был образом, безличный голос есть неутешительная интерпретация, которая констатирует завершение цикла: «времена созрели», «чаша греха исполнилась». Кто или что есть субъект этого высказывания? Можно предположить, что сам колодец — то есть, вертикальная полость, соединяющая поверхность земли с её тёмными водами, вдруг говорит. В пространстве Петербурга, построенном на осушенном болоте, колодец является напоминанием о том, что внизу по-прежнему трясина, в данном случае говорящая.
Петр, прорубая окно в Европу, действовал в горизонтальной плоскости — из Москвы на Запад. Однако архитектура петербургского двора вводит вертикальное измерение. Бурков двор зажат со всех сторон стенами — Обуховской больницей и Бельгийским сообществом — имитируя двор-колодец. То есть горизонтальный проект, окно как выход в иной культурный горизонт, на деле оборачивается вертикальным падением — вниз, в болото, в до-культурную, допетровскую трясину.
Русское сознание «петербургского среза» есть сознание, существующее только в режиме аффективного взрыва
Европа, таким образом, оказывается не горизонтом, а иллюзией. Голос из колодца называет Маракулина «болотной головой» — существом, чья сущность всегда уже была болотной, независимо от его петербургской службы, его каракуль, его попытки жить в мире где «человек человеку бревно». Русское сознание, выпадая из окна, возвращается к своему началу, к тому, что никогда не было преодолено реформами, а лишь замощено гранитом и застроено доходными домами.
«Болотная голова» — это не оскорбление, а указание принадлежности: череп Маракулина, разбитый о камни, оказывается частью того же болотного слоя, из которого когда-то подняли Петербург. Финал повести предлагает следующее: выпадение из «окна Петра» есть не трагедия, а естественное завершение культурного проекта. Проект предполагал движение вперед, но при движении вперед из окна случается падение вниз, в до-культурное.
Русское сознание «петербургского среза» есть сознание, существующее только в режиме аффективного взрыва. Когда взрыв иссякает — в силу рефлексивной замкнутости, энтропии нормы и экстернализации в историческое действие, — сознание переходит в состояние летаргии или «сна без сновидений».
- Появление буквы «Я» в алфавите гражданского шрифта 1707 года.
- Чёрная речка — лингвистический двойник реки Чернавки, место того самого сингулярного взрыва (город Ниен), где было определено пространство для воплощения русского сознания. Сегодня река убрана в подземный коллектор показательно и имеет единственный видимый участок на Большеохтинском кладбище.
- Бахтин М.М. Собрание сочинений в семи томах: Том 6: Проблемы поэтики Достоевского Изд. Русские словари; Языки славянских культур. 2002.
