Улица вдруг стремительно опустела — Фрагмент из книги «Не бегите! Идите шагом!» Романа Полански
Издательство «Альпина-паблишер» выпускает в мае собрание воспоминаний Романа Полански «Не бегите! Идите шагом!» о его детстве, выпавшем на годы Второй мировой войны. Взросление в гетто Кракова, гибель матери в Освенциме, выживание в оккупированной Польше. Тексты режиссера дополнены письмами его отца, прошедшего Плашув и Маутхаузен. Публикуем фрагмент из готовящейся книги.
Перемещение в гетто
Нам пришлось переехать. Это произошло примерно через год — может быть, немного раньше. Не помню даты. Их легко найти. Район, куда поместили евреев, находился на другом берегу Вислы, в той части Кракова, которая на самом деле не является бывшим еврейским кварталом, хотя многие думают именно так.
Все евреи были обязаны отправиться в предназначенную им часть города. Поляки и жители Кракова, которые не были евреями, были вынуждены переехать оттуда еще раньше, чтобы освободить территорию, на которой нас собрали немцы.
Насколько я помню, у нас было право взять с собой все вещи. Потому что гетто еще не было закрытым. Только там евреи имели право существовать. У них не было права жить где‑то еще. Ранее многие из них жили в очень старом районе Казимеж, названном в честь короля Казимира Великого, который поселил здесь евреев в XIV веке, где была очень старая синагога. Этот район, как и прочие, был очищен от евреев, и все они были вынуждены перебраться через мост и поселиться на другом берегу Вислы. Но стены поначалу не было. Мы жили там в тесноте, потому что в каждой квартире всегда ютилось две‑три семьи или даже больше. Отец еще неплохо устроился — вначале у нас было две комнаты с небольшой кухней. Кажется, в этой квартире, кроме нас, была еще только одна семья — мы мало с ней пересекались, и это было хорошо, хотя сейчас я не сказал бы про это «хорошо»…
Роман Поланский — Настройка оптики
Дом стоял на углу между улицей Ренкавка и большой площадью, на которой стояла церковь. Как‑то утром сестра позвала меня к окну. Она сказала: «Смотри». И я увидел, как строят стену между нашим домом и домом напротив, перегораживая проход с площади на нашу улицу. И я понял, что нас замуровывают. Мы с сестрой заплакали.
В какой‑то момент людей из гетто начали депортировать
Началась совсем другая эпоха: теперь мы оказались в настоящем гетто. Как я увидел позже, с внешней стороны гетто стена была зацементирована, ее залили штукатуркой. Она была серого цвета, с отделкой, которую даже можно было назвать довольно тщательной, а по верху стены шли зубцы. С нашей стороны оставили неотделанные кирпичи. Все стены в гетто были такими.
Депортации и периметр
Гетто было разделено на две части — его пересекала главная улица, а посередине, не останавливаясь, проходил трамвай. Над трамвайными проводами там сделали что‑то вроде деревянного мостика шириной в два метра. В Кракове пассажиры трамвая видели жителей гетто, а мы — их.
В Варшаве дело обстояло так же, но при въезде, там, где проходил трамвай, немцы установили большие зарешеченные ворота, которые раскрывались перед трамваем и перекрывали движение для пешеходов, а затем закрывались, чтобы снова можно было перейти улицу.
В какой‑то момент людей из гетто начали депортировать. Их становилось все меньше. После каждой облавы периметр пропорционально уменьшался. Приходилось освобождать часть территории и переселяться. Когда это происходило, стену больше не перестраивали, а протягивали колючую проволоку. В конце концов мы оказались в гетто, окруженном фактически только колючей проволокой, кроме нескольких мест, где оставались части стены.
Депортации касались не жителей какой‑то части определенного квартала или целых семей. Людей забирали произвольно. Разлучали семьи. Так, например, забрали мою мать. Она покинула наш дом первой.
Повседневная жизнь под угрозой
Школы в гетто не было, но это все‑таки был город, и жизнь продолжалась. Здесь было несколько магазинчиков, одно‑ два кафе, рестораны и что‑то вроде сатирического кабаре. По крайней мере, в самом начале.
Я получил от одного из дядьев чудесный подарок — санки, на которых катался зимой, потому что наша часть гетто была на холме. Летом я слонялся с приятелями из гетто по этому каменистому склону, как раз за нашей улицей.
У нас были проблемы с пропитанием, было трудно. Но до голода, как в Варшаве, так и не дошло. Варшавское гетто просуществовало гораздо дольше. Краковское было ликвидировано еще до того, как люди начали умирать от голода. К тому же в варшавское гетто немцы свозили жителей провинции, даже иностранцев — людей, которые уже лишились всего и зачастую недоедали, — и помещали их в гетто без средств к существованию. В Кракове было не так. После побега1 большую часть войны я переждал в польской деревне. И там из местных слухов я узнал о восстании в варшавском гетто. К тому времени я точно прожил в деревне год или два.
1 После ликвидации краковского гетто 13–14 марта 1943 года.
Бабушка жила не с нами. У нее была крошечная комнатушка на другой стороне гетто. Не знаю, как ей досталось это жилье. У нее было, наверное, четыре‑пять квадратных метров. Она была матерью моего отца. Мать моей матери была русской, и я не помню ни ее саму, ни откуда она была родом. Наверное, откуда‑то из России.
Один из трех моих дядьев по отцу2 находился в гетто, второй укрылся снаружи. Он приходил в гетто вначале, когда еще можно было свободно входить и выходить. В последний раз я видел его в гетто с его будущей женой, потом он исчез. Она была еврейкой, но выглядела совсем как арийка, а вовсе не семитка. Она прятала его где‑то на квартире все время оккупации.
2 Бернард (Бенек) (1905–1945?), Давид (Дудек) (1908–1946) и Шимон Стефан (1912–?).
Длинная дистанция: Роман Полански
Именно она научила меня католическим молитвам, когда приходила в гости вместе с дядей. Потому что каждый раз перед депортацией из гетто расползлись слухи и становилось в целом известно, что это случится. Два или три раза родители отправляли меня к друзьям отца за пределами гетто — к семье Вильков. Я даже взял фамилию Вильк. Потом они нашли другую семью, жившую в пригороде, на этакой полуферме — мне предстояло разместиться там. Отец заплатил им. Я взял с собой чемоданчик с вещами, но через несколько дней эти люди сказали, что не могут оставить меня у себя — вроде бы это было слишком опасно. Тогда меня вернули в гетто, без чемоданчика и без денег, которые отец заплатил вперед. Лично я был очень доволен, потому что не хотел жить у чужих людей. Мне там действительно было очень тяжело. Никогда не забуду первую ночь. Я лежал в высокой кроватке, стоящей в лавке или в чем‑то подобном. Это была не ферма, а деревенский дом в пригороде. Мужчина — видимо, глава семьи — мастерил бочки на большом дворе. До этого я никогда не расставался с семьей на несколько дней…
В то время, еще на нашей первой квартире, я начал писаться в постель. И когда меня отправили в эту семью, единственное, что меня тревожило, — что, если засну, я описаюсь. А это же полный кошмар, потому что родители говорили: «Такой большой мальчик, а писает в постель…» Я совершенно не хотел этого. Но мне все время снилось, что я иду в туалет, а потом я просыпался и понимал, что я в кровати.
Проверки и аресты
В самом начале оккупации, еще до гетто, потребовали сдать пишущие машинки. Отцу пришлось отдать свою. Хуже стало, когда мы оказались в гетто. Там в какой‑то момент все должны были расстаться с мехами, если они были. У матери, кажется, была одна или две лисы. У бабушки — плохонькая шуба… На этом всё. Двое моих дядьев были меховщиками, насчет третьего, Бернарда, не помню. Они этим зарабатывали. Не знаю, пришлось ли им все это сдать. Я видел очередь из людей, пришедших сдавать то, что у них было. Кто‑то вообще нес перины! Знаете, когда разносятся такие слухи, они передаются, как говорится, по сарафанному радио. И доходит до совершенной чепухи. Их просили сдавать не перья, а меха.
Ромек, Збышек
Еду хранить мы тоже не имели права. Разрешалось покупать, но только то, что сумели бы съесть. Нас предупредили, что будет обыск, что проведут проверку. А перед этим мать испекла булочки. У нас тогда была маленькая кухня и комната, где мы все и спали. Потому что сначала, насколько я помню, комнат было две. Потом пришлось ужаться до одной комнаты и кухоньки. И туда, еще до истории с булочками, приходили за сестрой. Им непременно была нужна моя сестра, не знаю почему. И мать спрятала ее в кровати. Ее не нашли.
В день проверки еды пришли два немецких офицера. У одного в руке была нагайка. Перед этим отец сказал матери спрятать булочки. Мать хотела непременно избавиться от них — искрошить и выбросить в туалет. В итоге она положила их в такую круглую шляпную коробку, стоящую на чемодане на шкафу. Сначала немцы отправились вместе с ней на кухню. Она все им показала. Мы сидели в комнате.
Они говорили по-немецки. Мать знала немецкий, отец тоже. Вроде бы отец был с нами, чтобы по их требованию составить опись вещей, которые у нас были. А потом они пришли к нам в комнату. Они смотрели повсюду. И странное дело — один пошел прямо к этой шляпной коробке. Он подтолкнул ее своей нагайкой, она упала и раскрылась, а в ней были все эти булочки. Я уже точно не помню, наверное, от волнения этот момент стерся из памяти, но знаю, что ничего не произошло. Он саркастически рассмеялся и пнул коробку ногой или сделал еще что‑то подобное. Второй офицер поиграл с моим мишкой и ушел вместе с ним, не знаю почему. Так моему мишке пришел конец. На этом все закончилось, больше в этот день ничего не произошло.
Из спины показалась кровь. Она не брызнула. Она походила на питьевой фонтанчик
Был гораздо более напряженный момент, когда они искали кого‑то в нашем доме. Мы потушили свет. Их было слышно с лестницы. Я сидел у печки — тогда у нас были для обогрева такие керамические печки, топившиеся углем, в углу каждой комнаты, — и заслонка была открыта, она отбрасывала единственный красный отсвет на стену. А я сидел перед ней, отец чуть сзади. Не знаю зачем, но я послюнил палец и нарисовал свастику на стене. А отец сказал: «Да ты с ума сошел или как?» Он тоже послюнил палец и переделал мой рисунок. И как раз в этот момент раздались ужасные крики — по лестнице сверху волокли женщину. Всего несколько человек. И женщина кричала, и немцы тоже кричали. Ну а потом они ушли. Так все и закончилось. Мне запомнился этот момент, потому что он впервые действительно меня потряс. Следующее столкновение с насилием произошло, когда я пошел к бабушке.
Свидетель убийства
Сеанс. Лица. Роман Поланский купить
Родители все время норовили отправить меня к бабушке, а мне совершенно не хотелось к ней ходить. Когда я был маленьким и мы жили с ней или когда родители уходили и оставляли меня у нее, мне очень нравилась ее кухня, где я вырастил росточек фасоли в горшке на подоконнике, и старые качели во дворе. Иногда перед домом отмечали еврейские праздники, мы строили шалашики из еловых веток. Но теперь я был уже большим, и мне было интереснее поиграть с приятелями. Особенно я дружил с соседским парнишкой — его мать умерла, а отец был с ним очень суров. У него была младшая сестра, с которой его заставляли нянчиться. Я хотел проводить время с ним, но родители говорили: «Надо навестить бабулю».
Бабушка все время спрашивала: «А как у папы дела? А у мамы? Не ссорятся они?» Те самые вопросы, которые бабушки так любят задавать детям, а дети терпеть не могут на них отвечать. И вот однажды я пошел к бабушке. Когда я возвращался, улица вдруг стремительно опустела. Я оглядывался по сторонам, не понимая, в чем дело. И тут я увидел колонну женщин, которые шли в мою сторону с другой стороны улицы в сопровождении немцев, их охраняли в основном эсэсовцы. Они шли очень быстро. А я смотрел. Там была старушка, в самом конце колонны. Она упала на четвереньки и почти ползла на четвереньках. Она приподнималась и что‑то бормотала на идише — я не мог понять, о чем‑то просила молодого офицера, который шел позади нее. И вот она ползла на четвереньках, как вдруг он достал пистолет и выстрелил ей в спину. Из спины показалась кровь. Она не брызнула. Она походила на питьевой фонтанчик. Маленький шарик, крошечный гейзер, да, именно так, и потом он исчез, и старушка упала. Я окаменел от ужаса. Я спрятался в доме сзади. Там была деревянная лестница. Я нашел уголок под этой лестницей и простоял там довольно долго. Я впервые увидел что‑то подобное. И именно после этого я начал писаться. Не знаю, было ли это взаимосвязано. Психоаналитики сказали бы, что так и есть. Я не так уверен — у детей бывают периоды, когда они без всякой психологической причины писают в постель.
В тот день я увидел собственными глазами то, о чем постоянно слышал, потому что все разговоры взрослых вращались вокруг подобных историй. Я знал, что происходит, но никогда этого не видел. А теперь я это испытал.
Читайте также
-
Дом под сноску — Архитектура Ларса фон Триера
-
100 лет одиночества — «Почему плывет „Броненосец...“?» Марианны Киреевой
-
В океане сердца — О фильме «Записная книжка режиссера» Александра Сокурова
-
Гусеница, которой приснилась «Субстанция» — К юбилею Роджера Кормана, или «Папы Ро»
-
Загнанный мир — «Милый, дорогой, любимый, единственный...» Динары Асановой
-
Остров Доктора Крымова — К юбилею Станислава Говорухина