Неприятно быть крутым: «Тони» Мэтта Джонсона
3 сентября в прокат выходит «Тони» канадца Мэтта Джонсона. Летняя история взросления с Домиником Сессой в роли претенциозного хулигана-романтика, основанная на эпизоде из юности Энтони Бурдена — знаменитого нью-йоркского шеф-повара, телеведущего и писателя. Об ауре этого элегического и чуть-чуть неловкого полубайопика рассказывает Роман Волынский.
У нас Бурден так и не стал культовой фигурой (хотя пиво на Купчинском рынке и Измайловском вернисаже он все-таки пил). Если кто и смотрел его трэвел-шоу «Без предварительных заказов» и «Пересадка» на Travel Channel или позже «Неизведанные края» на CNN, то, вероятно, это были обладатели самых дорогих кабельных пакетов в нулевые. А для американцев он был человеком, «показавшим им мир». В некотором смысле Бурден — находка для телевизионных продюсеров; его любознательность, стремление к аутентичному опыту и эстетский бэкграунд нью-йоркского шефа можно было без конца выкручивать и доводить до предела. Что особенно драматично в ретроспективе: в 61 год Бурден покончил с собой в гостиничном номере во Франции перед очередным съемочным днем «Неизведанных краев».
«Тони». Реж. Мэтт Джонсон. 2026
Энтони Бурден и его коллеги. 1975
В фильме «Тони» нет того Бурдена, которого знают американцы. Вместо биографии перед нами один краткий отрывок молодости, описанный в первых главах нашумевших мемуаров повара «О еде: строго конфиденциально». Одно — пускай и определяющее — лето из жизни будущей звезды. В сущности, канадец Мэтт Джонсон вывернул из коротких баек о буднях забегаловки в Кейп-Коде романтическую coming-of-age историю.
По сюжету 19-летний Тони в исполнении Доминика Сессы (звезды «Оставленных») с той же самоуверенностью и бесцеремонностью, что Марти Суприм (герой Тимоти Шаламе из одноимённого фильма Джоша Сэфди), излагает стипендиальному комитету Вассарского колледжа идею своего навороченного романа «в духе Сэлинджера». Вечером в баре он подкатывает к бывшей однокласснице Нэнси (Эмилия Джонс), бравируя будущей победой. Девчонке, впрочем, не до балабола — впереди летние каникулы в Провинстауне.
Сцена за ужином в родительском доме Тони дает некоторое объяснение тому, отчего он так рисуется. Холодная мать смотрит на сына чуть ли не с вызовом, когда тот рассказывает о своем романе и стипендии. Впечатлить ее, видимо, непросто. В тот же вечер герой узнает, что пролетает мимо гранта (кто бы сомневался), и в приступе гневной жалости к себе сбегает к Нэнси в Провинстаун. Но и здесь душа Тони не на месте. Девушка на его глазах милуется уже с другим парнем. Тони остается крепко напиться в рыбной забегаловке «Флагман», вылететь оттуда за грубость, а утром нагло вернуться и попроситься к шеф-повару (Антонио Бандерас) на работу мойщиком — в обмен на место в гамаке.
Лучшее — враг хорошего: «Кто убил BlackBerry» Мэтта Джонсона
Джонсон, снявший оригинальные докудрамы «Гаденыши» и «Кто убил BlackBerry», понимает всю проблематичность байопиков — их сюжетную универсальность, драматургическую кондовость и коммерческую направленность. А фильм для студии A24 должен, кажется, быть чуть иным. Сессе не было необходимости играть «реального» Бурдена; его Тони — пережеванная поп-культурой версия Холдена Колфилда, в которой заодно угадываются джеймсдиновская эстетика и бобдилановская меланхолия. Однако и безоглядно поддаваться обаянию такого героя зрителю уже не предлагают. Джонсон сталкивает романтический образ молодого бунтаря с его довольно жалкой инфантильной изнанкой. Отсюда, пожалуй, и главный комедийный эффект фильма.
Чуть ли не каждый второй план Тони напоминает, что перед нами увлеченный, чувствительный герой, оказавшийся на Кейп-Коде из-за искреннего душевного порыва. Кухня закусочной «Флагман» проверяет его на вшивость. Наставником Бурдена становится не только молчаливый и сверхдисциплинированный шеф (Бандерас), таскающий его на службы в католическую церковь, но и Сэл (Лео Вудалл) — харизматичный мачо, проживающий каждый день с предельной эмоциональной интенсивностью. Минимальная программа на вечер у этого парня (помимо выпивки и чего посильнее) — подраться, провернуть мелкую аферу и уложить в постель девчонку. Шеф с отеческим пониманием кличет повара «Пожирателем грехов». Надо сказать, так в английском фольклоре называли бедолагу, который съедал оставленную для него пищу с тела или гроба умершего, символически принимая на себя его грехи.
Намывать целый день посуду — дело не просто физически непростое, но, рискну предположить, отупляющее
Вообще, намывать целый день посуду — дело не просто физически непростое, но, рискну предположить, отупляющее. Тони бесит стоять у раковины. В одной из попыток проявить себя он обжигается, схватившись за раскаленную сковороду, после чего смиренно возвращается натирать тарелки в полудреме, уже на автомате. Кухня постепенно начинает символизировать пространство его внутренней борьбы. Некоторые увидят здесь даже классическую фрейдовскую триаду с ид (Сэл), супер-эго (шеф) и эго (Тони). Но оставим психоанализ увлеченным. Интереснее другое: столкновение фантазирующего Тони, который считает себя художником и всё пишет роман, с реальностью физического, довербального труда, формирующего его. Проще говоря, до кухни Тони пытался сочинить себя, а на кухне впервые получает возможность себя прожить. Это расхождение между воображаемым и настоящим Джонсон особенно наглядно обыгрывает в сцене разговора Тони с Нэнси. Закадровый голос героя Сессы рассказывает, как он ведет аскетичную и дисциплинированную жизнь писателя-отшельника, в то время как контрапунктный визуальный ряд показывает другое — его запарную работу чистильщиком устриц и душевные пьянки с коллегами на пляже.
Есть в «Тони» и менее явный зазор. Хоть я и писал, что фильм ближе к пульсирующему жизнью фикшну, летней сказке по-американски, чем к биографии, так и не удается забыть, что Бурден в итоге наложил на себя руки. Внекиношное знание придает «Тони» трагического реализма: любой «счастливый» эпизод видится чуть печальнее оттого, что мы знаем, чем закончится жизнь героя. Думаю, Джонсон рассчитывал на такой эффект. На что указывает и сцена, где шеф рассказывает Тони о Франсуа Вателе, поваре Людовика XIV, который, согласно легенде, покончил с собой, когда к банкету не доставили вовремя необходимые продукты. Трудно не увидеть здесь намек на болезненную преданность работе реального Бурдена.
Несмотря на это, задуманная Джонсоном альтернатива традиционному байопику в финале оказывается не такой уж альтернативной. Режиссер всё равно приходит к излюбленной логике успешных автобиографий: хаотичная жизнь героя постепенно складывается в понятную и назидательную историю становления в духе «я был грешником, но нашел спасение». О чем, кстати, много лет спустя будет говорить сам Бурден — но это другое. Нельзя поверить, что несколько недель на кухне и курортный роман с девчонкой способны сформировать моральный кодекс человека, цельное представление о себе. Тони вместо кожанки бунтаря без причины или белого фартука надевает плащ героя голливудской притчи. И чего это Джонсона туда занесло? Он же, как минимум, читал Сэлинджера.
Читайте также
-
Своим голосом — «Амазонки русского авангарда»
-
Про нее и про того парня — «Горькое Рождество» Педро Альмодовара
-
«Я не боюсь — я ходил на „Пентхаус“»
-
Как я стал предателем. — «Самурай и пленник» Киёси Куросавы
-
О трепете времени: «За нашим домом сад» Антона Нефёдова
-
«Лето будет общим» Даниила Меркулова: герой (не) нашего времени