Оставайся, мальчик, снами — «Воскрешение» Би Ганя
В прокатных сетках сейчас можно встретить «Воскрешение» Би Ганя — в России фильм впервые показывали на прошлогоднем «Послании к человеку». Это помпезная и хрупкая картина о снах, памяти и любви к кино, выстроенная как пятичастная симфония стилей и эпох. Специальный приз каннского жюри и реплика Жюльет Бинош о «неопознанном кинообъекте» подогрели ожидания — и вот фильм Би Ганя наконец добрался до внефестивального зрителя. Удалось ли молодому китайскому режиссеру воплотить свой сверхамбициозный замысел, разбирается Андрей Карташов.
Пересказывать «Воскрешение» — неблагодарное дело, примерно как излагать вкратце «Улисса» — хотя сравнение с Джойсом для Би Ганя слишком лестно, амбиция фильма к нему приглашает. Здесь пять частей, каждая снята в своей манере; главы соотносятся с определенными жанрами или стилями в истории кино, а также представляют собой комментарии к периодам китайской истории вообще. А еще каждому фрагменту соответствует одно из пяти чувств человека, от зрения до осязания (в «Улиссе» тоже, помимо прочего, у каждой главы был свой орган тела). Эту конструкцию скрепляет странный фантастический сюжет, излагаемый титрами и закадровым голосом: в недалеком будущем люди обнаружили, что могут жить вечно, если не будут видеть сны, но некоторые, называемые мечтателями, не готовы платить такую цену за бессмертие. Этих маргиналов отслеживают некие «большие другие» (если это отсылка к Лакану, то, к счастью, единственная).
Третий полный метр китайца — очень помпезная конструкция, которая пытается быть несколькими вещами сразу
Один из таких мечтателей и есть главный герой картины, а пять ее частей — собственно сны, между которыми он перемещается в разных реинкарнациях, как по колесу сансары (персонажа во всех главах играет Джексон И, одна из крупнейших звезд китайской поп-сцены и кино). В первом сюжете, грубовато стилизованном под немое кино, он этакий уродец-носферату, во втором становится персонажем нуара. Третий сюжет — мистический, о рабочем в заброшенном буддийском монастыре и мире духов, четвертый — об аферистах; а завершается все вампирской мелодрамой под гром салютов, встречающих 2000 год.
Многие ученые сейчас считают, что шестым чувством помимо привычных пяти является равновесие: его-то, пожалуй, и не хватает картине Би Ганя, не предусмотревшего в «Воскрешении» главы про вестибулярный аппарат. Третий полный метр китайца — очень помпезная конструкция, которая пытается быть несколькими вещами сразу и при всяком неосторожном движении как бы заваливается на бок. Особенно неуклюж сюжет номер два о временах Второй мировой, где фигурируют убийство перьевой ручкой (путем удара в ухо — это глава про слух), чемодан-макгаффин и перестрелка в зеркальном лабиринте — которая уже по счету в мировом кино вариация классической сцены из «Леди из Шанхая» Орсона Уэллса, на этот раз наконец-то перенесенная собственно в Шанхай. Трудно не потерять нить событий в этой нуарной новелле; впрочем, и сама эта путаность может быть элементом стилизации, ведь многие нуары не отличаются внятностью и сюжет, например, «Большого сна» Ховарда Хоукса не мог объяснить даже автор первоисточника Реймонд Чендлер.
«Горы могут уйти» Цзя Чжанкэ: Ошибка 2000 года
Западный зритель наверняка упускает многое в историческом подтексте, и этот аспект фильма понятен только в общих чертах. Про войну более-менее ясно; в третьем эпизоде времена культурной революции представлены разграбленным монастырем — тоже можно представить, о чем речь, вспомнив советские антирелигиозные кампании. В главе про мошенников, которые разводят на деньги богача (вокзальная сирота притворяется, будто различает игральные карты нюхом) зафиксирован поворот Китая к капитализму: появились, собственно, люди, которых можно развести на деньги. И кульминация — страна на пороге XXI столетия, которое станет веком Китая: летописец китайских перемен Цзя Чжанкэ выстроил вокруг той же даты свой шедевр «Горы могут уйти».
Ламентации о том, что люди в наше время больше не хотят волшебства, трудно сформулировать без пошловатой нотки
Пятая часть — самая броская. Панорамы портовых переулков, снятых на широкоугольную оптику, залиты красным светом, по этому пейзажу бродит красивая молодая пара. Изысканная картинка вкупе с сентиментальным гангстерским сюжетом отсылает куда-то к Вонгу Карваю с Кристофером Дойлом, вот только в девяностые был принят быстрый монтаж, а оператор «Воскрешения» Дун Цзиньсун снимает пятую новеллу фильма одним непрерывным планом. Это коронный номер Би Ганя — сверхдлинный план есть в каждой из его трех картин, хотя превзойти по эффектности часовой фрагмент без склеек из предыдущей работы «Долгий день уходит в ночь» весьма трудно, и в «Воскрешении» режиссер на это не претендует.
Дени Лаван — Сердца призрачный мотор
Тем не менее, эффект тягучего времени, который производится этим приемом, в финальной главе наконец-то придает картине подлинно сновидческое измерение, которого до тех пор недоставало. Перед нами произведение о снах и мечтах, о любви к кино и магии его же, но жанровые игры и формальные кунштюки «Воскрешения» выглядят местами механистично; а ламентации о том, что люди в наше время больше не хотят волшебства, трудно сформулировать без пошловатой нотки, и иногда она в картине звучит. И все же — хотя «Воскрешение» не «Улисс», но это достойный парафраз «Святых моторов» Леоса Каракса, только добрее. Каракс в том фильме тоже оплакивал скупой мужской слезой прежнюю эпоху и тоже, несмотря на упадок кино, упорно продолжал его делать, потому что не мог иначе. «Что заставляет тебя продолжать?» — спрашивал у героя «Святых моторов» посетитель, и тот отвечал: «Красота жеста». В фильме Каракса кинозрители спали перед экраном, в фильме Би Ганя — сгорают дотла. Это, может быть, даже более красиво.
Читайте также
-
В чертогах Снежной королевы — «Ледяная башня» Люсиль Хадзихалилович
-
Проруха и обух — «Отец Мать Сестра Брат» Джима Джармуша
-
Совесть и трансильванцы — «Континенталь ’25» Раду Жуде
-
Неправильные пчелы — «Бугония» Йоргоса Лантимоса
-
В ожидании жанра — «Вдохновитель» Келли Райхардт
-
Человек. Слон — «Слоны-призраки» Вернера Херцога