Приключения белой вороны: Эволюция «школьного фильма» в советском кино
Школа как фигура умолчания
Почему школьного фильма не было в сталинском кино?
Дети школьного возраста в сталинском кино, конечно, были. Они участвовали в революции («Трое с одной улицы», 1936), в Гражданской войне («Федька», 1936), в борьбе против кулаков («Дочь партизана», 1934), радели за колхозное добро («Два друга», 1936), готовили концерт для героев-полярников («Дивный сад», 1935), помогали обезвредить шпиона («Гайчи», 1938), предотвращали диверсию на железной дороге («Поезд идет на Москву», 1938). Если они не совершали героических поступков, то были заняты в основном тем, что мечтали их совершить.
Школы как таковой — с ее буднями, коридорами, рекреациями, классной комнатой, рядами парт, доской, учителями и учениками — в сталинском кино почти не было. Если она возникала, то экранного времени ей уделялось немного, эпизоды, связанные с ней, маячили где-то на периферии сюжета (как в невыпущенном на экраны фильме Маргариты Барской «Отец и сын»). Малоуспешные фильмы «Семиклассники» Я. Протазанова и «Личное дело» А. Разумного были теми исключениями, которые подтверждают правило.
С чем это было связано? Во-первых, школа как территория была фактурой слишком опасной для кино, т. к. она всегда выглядит как модель государства. Во-вторых, школьник как носитель драматического действия вне категорий героического был невозможен, конфликты и драмы ему не были положены по определению. Ребенок как центральный персонаж мог быть только героем, классовым борцом — за эти рамки никто не выходил. Невозможно было предположить, что детская среда может родить драматический конфликт. Но самая главная причина в тех изменениях, которые претерпела государственная педагогическая концепция.
В 20-е годы основной педагогической идеей была идея «перевоспитания», или «перековки» — в полном соответствии с государственным курсом, ведь даже Соловки были созданы не как репрессивное «учреждение», а как исправительно-трудовое. С ужесточением классовой борьбы в начале 30-х эта идея постепенно отступает на второй план — достаточно упомянуть Постановление ЦИК и СНК СССР «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних» 1935 года. В соответствии с ним под крылом НКВД создаются особые подразделения по делам несовершеннолетних, а уголовной ответственности и всем видам уголовного наказания (вплоть до расстрела) теперь подлежат граждане, начиная… с 12-летнего возраста. Нет прямой связи между этим постановлением и, скажем, разгромом маршаковского детского отделения ОГИЗа, а также трагическими поворотами в судьбах режиссеров Николая Экка (легендарная «Путевка в жизнь») и Маргариты Барской (автор фильма «Рваные башмаки», разработавшая целую систему работы с ребенком-актером), или с «повышением в должности» Антона Макаренко, по сути положившим конец его педагогической утопии… Но история — великий мастак на непрямые контекстные рифмы.
Первый фильм, в котором можно увидеть жанровый канон «школьного фильма», — это картина «Красный галстук», поставленная по сценарию Сергея Михалкова.
«Красный галстук» (1948) и «Аттестат зрелости» (1954)
Ключевые персонажи школьного фильма: Белая ворона, Коллектив, Наставник. — Коллектив перекрашивает Белую ворону. — Символический Наставник.
Итак, в 1948-ом году выходит фильм «Красный галстук». У главного героя, малолетнего щекастого отступника — «темное пятно в биографии»: считая, что хорошей учебы достаточно, он манкирует общественной работой и за это лишается красного галстука. Пристыженный отцом-коммунистом, он просит восстановить его в пионерском звании, однако лучший друг выступает против и требует назначить испытательный срок. Одноклассники активно осуждают недостатки своего товарища, они же помогают ему встать на путь истинный. После того, как этот страшный индивидуалист и отщепенец под воздействием коллектива и лучшего друга, искренне раскаивается и в творческих муках создает школьную стенгазету, его торжественно возвращают в лоно пионерской организации.
Мы начинаем разговор с «Красного галстука» по той причине, что именно в этом одиозном произведении возникает главный мотив «школьного фильма», на котором впоследствии будет строиться жанровый канон. Этот мотив — мотив «белой вороны». Уже здесь возникает схема «белая ворона — стая — вожак», иными словами «личность — коллектив — наставник». Эта схема будет видоизменяться внутри — и по ее структурным рокировкам можно будет прочертить «след» глубинных процессов, происходящих в обществе — и на самом деле, это будет история распада империи.
Типические черты «белой вороны» определены уже здесь — это сознание своей исключительности, противопоставление себя коллективу. Заметим между делом, что статус «белой вороны» и авторское отношение к ней будут меняться, но почти закрепленной характеристикой станет уже заявленная в «Красном галстуке» тема таланта. Здесь «белая ворона» — юный художник, состав преступления — требование свободы творчества (он любит рисовать пейзажи, и не хочет — карикатуры; поэтому отказывается от стенгазеты).
В 1948 году «белая ворона» — отрицательный персонаж, таковым он продолжает оставаться и в первые постсталинские годы. В фильме «Аттестат зрелости» (1954) «белая ворона» — в исполнении молодого дебютанта Василия Ланового — повзрослела и превратилась в шестнадцатилетнего «юношу бледного, со взором горящим», который носит подозрительную фамилию Листовский (все фамилии на «-ский» в советских фильмах — подозрительные). Сюжет почти дословно воспроизводит схему. На сей раз «белая ворона» не художник, а талантливый математик, который не желает, чтобы его отвлекали от подготовки к научной карьере, и потому пренебрежительно относится к своим комсомольским обязанностям. Его товарищ (это уже сформированное каноном амплуа «лучшего друга») обличает его на комсомольском собрании и требует исключения из комсомола. Разумеется, высокомерная отповедь наглеца и выскочки встречает гнев коллектива: высшая мера наказания — исключение из комсомола — должна послужить ему хорошим уроком. И служит. Герой раскаивается и торжественно воссоединяется с «коллективным телом»: с точки зрения общественной нормы искомое совершенство наступает в тот момент, когда ты становишься как все.
Интересно, что в обоих фильмах роль Вожака (взрослого) абсолютно условна. Финал «Красного галстука» напоминает финал «Падения Берлина» в миниатюре: Взрослый — это Герой Советского Союза, почти спускающийся с небес, чтобы провести Обряд инициации, слияния с телом коллектива (прием в пионеры). В «Аттестате зрелости» педагоги и комсомольские начальники исполняют роль то негодующей (сцена комсомольского собрания), то одобряющей (сцена экзамена) массовки. И в том, и в другом случае они лишь присутствуют в кадре, но не являются сюжетообразующими. Ситуация меняется коренным образом в фильме «Друг мой, Колька».
«Друг мой, Колька» (1961)
«Белая ворона» как положительный герой и лидер коллектива. — Фигура Наставника раздваивается на Либерала и Консерватора.
Фильм сделан по пьесе Александра Хмелика и после знаменитого спектакля поставленного Анатолием Эфросом в Центральном детском театре. В этом фильме схема «белая ворона» — коллектив — наставник претерпевает коренные изменения. Ситуация переворачивается: в фильме «белая ворона» — положительный персонаж.
Есть коллектив детей. Есть мальчик, выбивающийся из него, — Колька Снегирев. Но теперь он не отщепенец и эгоист, а наоборот — яркая индивидуальность, художник, человек, который хочет истины, а не формы, сущего, а не мнимого. Он требует от жизни дыхания, а от людей — искренности. Его явно любят авторы и зрители. Коллектив хочет ему помочь, избавить от неприятностей — но уже без намерений изменить его, уравнять со всеми. Его любят таким, каков он есть. Это не научная фантастика, это «оттепель» с ее прелестным умением выдавать желаемое за действительное, и делать это с такой страстной достоверностью, что у вас, дорогие дети, для которых «оттепель» это времена доисторические, может сложиться представление, что в конце 50-х именно так все и было.
Во все времена все было примерно одинаково — и мы имеем дело, это важно помнить, не столько с действительностью, сколько с ее концепцией — с той системой координат и ценностной шкалой, что была присуща каждой конкретной эпохе. Мы не раз уже говорили о том, что проблема кино нашего времени — и состоит в отсутствии этой самой системы координат и ценностной шкалы. Жанрового кино — во всяком случае. Но как не раз уже нам приходилось убеждаться в наших исторических экскурсах, чем лучше обстоят дела с жанром, чем крепче и мастеровитее его конструкции, тем больше энергии может черпать в его разрушении или размывании авторский кинематограф.
Так, по-настоящему «авторский» фильм «Друг мой, Колька» опирается именно на жанровую схему. В основе фильма — напряженная сюжетная интрига, и ведут ее не школьники, а взрослые. С одной стороны, это старшая пионервожатая в исполнении Антонины Дмитриевой — чиновница, бюрократка, сухарь, требующая исполнения буквы закона. С другой стороны, это рабочий-наставник, откомандированный производством работать с детьми в исполнении Анатолия Кузнецова — он против трескучего формализма, начетничества и уравниловки. Конфликт этих взрослых в школьных стенах — классический конфликт либерала и консерватора, и поводом д