«Сибирский цирюльник» — «Сеансу» отвечают…
Все в России циклично. 14 марта 2021 года в прокат выходит «Сибирский цирюльник» Никиты Михалкова. Републикуем подборку мнений из 17/18 номера «Сеанса».
СЕАНС — 17/18
Денис Горелов
Михалков сочинил Россию, которую нестыдно иметь за спиной. До него считалось, что Россия — либо сорок бочек арестантов, либо глазированный печатный пряник, надкушенный большевиками. Главный мифотворец русского кино поженил оба взгляда, чтоб никому не было обидно. Всем стало обидно. Не любят у нас делиться — даже патриотизмом.
Наталья Басина
Против лома нет приема, но гора родила мышь. Наверное, не стоило бы относиться к этому слишком серьезно, если бы не внекинематографические обстоятельства. Впрочем, к монархической идее всерьез относиться тоже смешно, а кроме нее никаких иных идей в «Цирюльнике» не содержится. Хороши аттракционы и вполне проявлен свойственный автору артистизм: когда человек сочиняет и сочиненное представляется ему истинным. На самом деле «возлюбленная Россия» отражается в зеркале «Цирюльника» так же, как всемирная история в клипах банка «Империал».
Дмитрий Быков
Следует сразу отбросить любые разговоры о личности и деятельности Никиты Михалкова. Его кино, слава Богу, не знакомо с его общественным имиджем. Для меня «Цирюльник» — фильм о крахе русской мечты. Согласно канону этой мечты, достоинство вознаграждается, всякий подвиг осмыслен, зло само себя наказывает, а любовь завершается браком. У Михалкова — безобидный дурак оказывается мелким злодеем, никчемный подвиг приводит прямиком на каторгу, а народное гулянье обретает черты стихийного бедствия.
Виктор Матизен
Об этой картине невозможно говорить по существу, поскольку существо в ней отсутствует. Есть череда аттракционов, как то: натирка полов, бал на скользком паркете, масленичное гулянье, ледовое побоище, генеральский (читай: купеческий) запой, скрежет заморской чудо-машины. Есть несколько вставных хлестких фраз про мифические особенности русского государства и русского характера, но нет ни истории, ни характеров, ни человеческих отношений. Издалека персонажи еще сходят за живых людей, но если приблизишься — проткнешь носом холст, как Буратино. Взяв «Оскара», Михалков почему-то решил, что в кино позволено водить зрителя за этот самый нос и заботиться не о художественной правде, а о густой пыли, которую надобно пускать в глаза. Но пыль рано или поздно рассеивается, а несуразности въедаются в память.
И ладно бы это был только рояль в кустах (на военных сборах), табличка на дверях деревенского дома с надписью «Андрей Толстой. Цирюльник» (кого он там бреет?) и сожительница за дверью с серпом (обороняться от заезжей американки ей незачем). Так ведь белыми нитками шита вся кульминационная заваруха в театре, повлекшая за собой каторгу. Если это — режиссура, то неужели Михалков хочет, чтобы слова: «Он русский. Это многое объясняет» вернулись к нему бумерангом в значении «Он русский. Что с него спрашивать?»
Лев Аннинский
Прочтя в титрах «Сибирского цирюльника» «Оригинальная идея Никиты Михалкова», я потом три часа соображал, в чем она. И понял. Идея в следующем: нам, чтобы бескорыстно полюбить Россию, надо увидеть ее через корыстную влюбленность в нас американцев. Вот тогда и почувствуем — через контраст. Американцам на Моцарта начхать, а нам не начхать. Мы его не отдадим, даже если перепутаем Моцарта с Россини, бунт с революцией и божий дар с яичницей. Мы прекрасны и непредсказуемы. Мы лупим друг друга и просим прощенья, идем на войну с песнями и под венец со слезами. Загадочные души. Умом не понять. Чтобы умом — так это нужен замысловатый сюжет, который приходится без конца дотолковывать из-за кадра. Но суть не в сюжете, а в том, как вкусно, смачно подана реальность в самом кадре. Суть в чистой киногении. Кажется, Михалкову удалось то, что в свое время пытался сделать Говорухин: вернуть Россию, которую мы потеряли. Виртуально, как теперь говорят. Да как! Юнкерская жеребятина, генеральский богатырский запой, костоломные народные забавы и азиатский воинский восторг — и именно это все так снять, что мы стонем от ностальгии! Тут — только «верить».
Михаил Трофименков
Эта Россия напоминает опереточную Австро-Венгрию из голливудских фильмов двадцатых-тридцатых годов, поставленных европейскими эмигрантами: игривые буффоны-генералы, закусывающие стаканами; идиотские шутки и пирушки; небритые анархисты с бомбами в бонбоньерках.
Если бы в фильме была — пусть икорная, нагло-кичевая, лубяная — та самая Россия, об утрате которой так долго говорили новые большевики…
Если бы в фильме таилось хоть какое-то послание, пусть примитивное, пусть провокативное, пусть отвратительное. Был бы и предмет для разговора, для спора, для ссоры, наконец. А так — ничего: пустота, одинокий бублик.
Кирилл Разлогов
Михалков соединяет традицию советско-российского эпоса и ироничность, свойственную постмодернистскому искусству. Режиссура умело прикрывает актерские огрехи, но фильм немного затянут. Он бы только выиграл, если бы его сократили минут на двадцать. Но я понимаю режиссера: ему жалко расставаться даже с мельчайшими эпизодами, которые дорогого стоили — в прямом и переносном смысле.
Сергей Кузнецов
Фильм не оправдал моих ожиданий: откровенно говоря, я рассчитывал, что он будет так плох и развесист, что я повеселюсь вволю. Между тем, первые полтора часа его даже можно смотреть с удовольствием: миф о счастливой России не вызывает идиосинкразии, хотя на корню губит мелодраму. Лучшую устную рецензию на фильм сочинил один из моих новых русских друзей: «Это фильм о попытках получить бюджетное финансирование на лесопилку «Сибирский Цирюльник». Учитывая, какие деньги Михалков получил из бюджета на съемки одноименной картины, можно сказать, что его фильм о том, как эти деньги были получены. Я правильно понимаю, что у вас, кинокритиков, подобный ход называется постмодернизмом?»
Игорь Манцов
Михалков как всегда неискренен. Этим и только этим фильм мне интересен. Квинтэссенция отчуждения: любимому герою — острог, а себе — императорский мундир и гипербюджет. Когда бы автор отважился на прямое высказывание и перестал наконец маскировать болезненную страсть к успеху квазидуховностью; когда бы превратился в отчаянного постмодерниста — явился бы незаурядный манифест амбивалентности, в общем и целом верно отражающий социокультурную ситуацию в стране.
Карина Добротворская
Фильм как фильм. Хуже «Списка Шиндлера», но лучше «Английского пациента». Хуже «Обломова», но лучше «Очей черных». Михалков вновь доказал, что обладает феноменальным чувственным даром: несмотря на неудачный кастинг, провальный сценарий и плохую музыку «Сибирский цирюльник» держит в напряжении почти три часа.
Елена Плахова
Помню, все дружно ругали «Английского пациента». Но даже в нем было больше страсти и меньше вымученности, чем в пациенте нашем — российском.
Александр Трошин
Зрелище, что говорить, впечатляющее. Вполне может пополнить список мировых киночемпионов. А что рукою режиссера водило спортивное честолюбие («я так сумею», «я могу еще лучше»), видно чуть не из каждого кадра, которыми он с неистощимыми изобретательностью, энергией и, что немаловажно, бюджетом атакует доверчивые зрение и слух. Господин Михалков — отменный стилизатор (он с этого в режиссуре начал и это с переменным успехом продолжает — на экране и на общественной сцене). «Сибирский цирюльник» стилизован под голливудский блокбастер конца девяностых: убойная смесь из легкокрылого Моцарта, юмора американских казарм и масленичных удалых потех, перемежаемых сладким цветным сном о русском золотом веке. Все играет, пенится, как шампанское — трудно не захмелеть. Но вот петарды выстрелили, хмель выветрился — и недоуменно спрашиваешь себя: по какому поводу-то шумели?
Нина Цыркун
Михалков зарекомендовал себя как мастер перифраза: «Буча Кэссиди и Санденса Кида» в «Своем среди чужих»…, хамдамовских материалов к «Нечаянным радостям» — в «Рабе любви». Здесь это умение изменило ему. В сцене прощания — с ее аллюзиями на несовместимые «Летят журавли» и «О бедно