Марина Разбежкина: «Огромным количеством людей никто не интересуется, никто»
День рождения у Марины Разбежкиной. Поздравляем, почитаем, любим и публикуем ее разговор с Любовью Аркус. Беседа записана для нового «Сеанса», который вот-вот придет из печати. Еще не поздно оформить подписку.
Марина, дорогая, привет! У нас давно был задуман номер о кинообразовании. Понимаю, с одной стороны, что сейчас как будто самое неуместное время. Но, с другой стороны, именно сейчас образование и просвещение (главное, что нужно молодым) в наибольшей опасности. Поэтому я так думаю: живите в доме, и не рухнет дом. И я думаю, что сейчас самое правильное строить образ будущего во всех смыслах и направлениях, иначе прошлое так и не выпустит нас при любом развитии событий. Проблема как была, так и осталась. Конечно, появилось такое мощное явление как фонд Сокурова и его киномастерские, которым по большей части номер и посвящен. Но еще до появления Сокурова ты была едва ли не первым человеком, предложившим молодым людям альтернативную форму кинообразования. Именно о ней я и хочу с тобой поговорить. Мой первый вопрос: если бы тебе предложили в свое время преподавать во ВГИКе, какое бы ты приняла решение?
Я бы сказала «нет». Меня не устраивают ни методика преподавания, ни тот взгляд на мир, который предлагается студентам, а они потом его успешно принимают за свой. Я должна быть независимой, и вся эта вертикальная государственная система образования мне никогда не нравилась. У меня было свое представление о том, как преподавать.
Все началось, как я помню, с Internews. И когда Internews закрыли, ты основала свою школу.
Все началось задолго до Internews. Мне казалось, что все, что снимается, разговаривает о жизни абсолютно старым языком, который мне не сообщает ничего нового о том мире, который я вижу. Oчень важно, что до всего я сама начала осваивать мир. Я выросла в квартире, где была огромная библиотека, и ничего, кроме этих тысяч томов, я не знала. Жажда узнать мир, живой, другой, разный, была огромной. И я просто ушла в тайгу. Одна ушла. Спасибо родителям, что не остановили. Я была одна, и он был только для меня, этот мир. Я очень быстро начала что-то понимать про жизнь, чего не понимала раньше. Хотя, казалось бы, кто больше…
Ты знакомилась с людьми?
Конечно, знакомилась. Это было главное. Например, я доходила до какого-то полуразрушенного поселка и останавливалась там надолго. Я не была туристом, туриста я в себе уничтожила заранее. Девочка из благополучного интеллигентского мира, я училась с людьми разговаривать, понимать их поверх слов.
Вот если ты любопытен, то ты можешь быть режиссером
Можно я буду пытаться формулировать? В системе твоего образования первая вещь — это надо уметь уйти в другую жизнь, оторваться от своего привычного круга и понять, что мир устроен по-разному.
Да, совершенно верно.
Второе — научиться разговаривать с людьми.
Это и первое, и второе, потому что вдруг появился этот даже какой-то странный для меня дар. Вдруг я научилась разговаривать с людьми, которые бежали из тюрьмы, допустим. Это не были политические заключенные, это были уголовники. Но они бежали, и у нас была одна тропа, по которой мы шли, и мне надо было сохранить себя. Я была совсем юная, первый раз ушла в тайгу в шестнадцать лет. Но я понимала, что не должна быть уничтожена этой новой жизнью. Надо было научиться разговаривать в том числе для того, чтобы самосохраниться. И для меня уже года через два никаких препятствий не было, я легко уходила в любое социальное новое пространство. Потому что оно мне было интересно. И я поняла, что самое главное вообще, на самом деле, в жизни — это любопытство, а не что-то другое. Вот если ты любопытен, то ты можешь быть режиссером.
Ты не выше, больше, интереснее, умнее своего героя
Продолжаю фиксировать основы твоей системы. Третье важное качество — любопытство. Но меня интересует, какое это любопытство. Оно ведь бывает разное — праздное, к примеру. Ты ведь другое имеешь в виду?
У любопытства есть разные оттенки. Ну, конечно, у меня было не праздное любопытство. Я понимала, что моя жизнь недостаточна. Она как будто миллиметровая по отношению к глобальному пространству, масштаб, огромность я чувствовала — но что его наполняет, не понимала. В одном из первых таких походов я шла по болотам и не знала, будет ли впереди какая-то вообще деревня. А навстречу мне шла старуха с посохом. И я спросила: «Бабушка, а вы откуда идете?» Для меня, городской девочки, «откуда» означало географическое название. Она сказала: «Я, детка, в Божьем мире живу, оттуда и иду». И она меня потрясла абсолютно неким масштабом сказанного. Я неверующая, никогда у меня не было Божьего мира. Но это было, скорее, философское такое понятие, раздвигающее границы сознания. Мы расстались, но я до сих пор ее помню, эту старуху из Божьего мира. Я хотела почувствовать себя в каком-то подобном мире. Потому что моего мне было недостаточно всегда.
Когда ты набирала студентов, как ты понимала, есть в человеке любопытство или нет?
Зона змеи
Мы с ними разговаривали. Меня совершенно не интересовало, какое кино они видели и какое им нравится. Какие книжки они читали. Меня не интересовала чужая культура, которую они усвоили. Меня интересовала жизнь. Я просила их рассказывать какие-то случаи из жизни. И почему они случились. И как они реагировали на чужую жизнь. И этого в девяноста процентах было достаточно, чтобы понять, кто перед тобой. И может ли он быть режиссером. Один из главных вопросов: может ли его интересовать чужая жизнь. Своя жизнь интересует всех. И если дело этим ограничивается, то это очень такое младенческое восприятие. Многие так и живут до смерти, только внутри себя. И такие люди видят мир только со своей колокольни. А есть люди, у которых всегда есть какие-то вопросы. И они никогда не доходят до конца, но, пока идут, узнают очень многое. Я помню твой вопрос. Я понимаю, что я тебя сбиваю постоянно. Метод школы — это не то, что студенты наблюдают за героем и потом пытаются выстроить это драматургически, на монтаже. Наблюдения мало, нужно проживание вместе с героем. Ты к нему подходишь настолько близко, насколько он тебя подпускает. Переходить черту нельзя, нельзя вторгаться в «зону змеи» — я писала об этом у вас, в «Сеансе». Если ты снимаешь нищего, то ты живешь с ним в канаве, а не уходишь на ночь в гостиницу. Ты живешь с ним все это время, пока снимаешь его, ты не выше, больше, интереснее, умнее и так далее своего героя. Ты такой же, но ты умеешь еще что-то. У тебя есть глаза, которых нет у других.
Все-таки я с тобой разговариваю не только как критик, но и как режиссер отчасти. И вспоминая, например, работу над «Антоном» — у меня получалось проживать, но одновременно наблюдать не получалось; не получалось совмещать две эти вещи.
Если сначала это сложно давалось, то сейчас, спустя пятнадцать лет, это как будто в студентах вшито, даже в новеньких. Они очень быстро умеют, во-первых, найти героя, во-вторых, подойти к нему достаточно близко — так, чтобы при этом не было разрушено его личное пространство. Мы не имеем права разрушать личное пространство, не имеем права подглядывать. Мы близко настолько, насколько нам разрешает герой, не словами проговаривая и подписью под документом о съемке, а ощущениями своего приятия нас и камеры. Ребята это научились делать, и иногда просто блестяще. Для меня это и стало, наверное, методом, хотя очень не люблю это слово, слишком оно канцелярское.
Ты можешь как-то на пальцах объяснить, как ты этому учила?
Первое, что мы делаем: студенты с любым девайсом, даже самым дешевым телефоном, идут на улицу. Они должны подойти к любому человеку, который им понравился. Это огромный стресс. Я редко вижу бойких студентов, которые способны это сделать без дрожания телесного. Но ты это должен сделать. Ты должен, у тебя такое задание.
А если этот человек говорит тебе: «Иди в жопу»?
Да, он говорит: «Иди в жопу», «Убери камеру, я тебя сейчас убью», «Я тебе разобью сейчас все». Вот здесь тонкая достаточно вещь, и мы учим это различать, когда в одном случае из ста он для тебя опасен, а во всех остальных случаях он безумно хочет, чтобы его сняли, с ним поговорили, потому что этого никогда в жизни не было, никто им никогда не интересовался. Огромным количеством людей никто не интересуется, никто. И способность их выдержать нашу камеру на протяжении долгих дней и месяцев именно этим обусловлена.
Бывало так, что и сюжет есть, и снято хорошо, а фильма нет. Потому что ритма нет
У нас в программе есть этюд, который называется «Контакт». Три минуты без склеек, снятые в р