Красные папочки. Назидание потомкам и родственникам
Удивительная и даже немного страшная история о правильном обращении с семейными архивами, записанная Любовью Аркус со слов Марии Чепайтите в назидание наследникам ценных документов.
— …Подожди, я тебе говорю, что в томе «Переписка» есть одиннадцать писем Козинцева деду и ответы деда.
— Что ты говоришь? Правда? Как интересно! Ты можешь попросить, чтобы мне их кто-нибудь прислал? Откуда они вообще взялись?
— Марусь, в фонде деда в РГАЛИ нет никаких писем. И почему-то там очень мало единиц хранения. Даже то, что я видела у тебя десять лет назад, выглядело несомненно внушительнее.
— А оно и выглядит внушительнее, там две большие коробки одних только бумаг.
— Где?
— Мой дорогой, тут они, в Вильнюсе. После продажи Чистого на складе, который мы еще не разобрали…
— Что??? На складе? В Вильнюсе? Там же, наверное, переписка, из которой мы наконец-то смогли бы все, наконец, понять про их отношения! Да Бог знает, что еще там лежит!
Моя подруга Маруся — существо волшебное, непредставимое. Она ломовая лошадь: вечная сиделка при бабушке, а потом при маме; мать, в одиночку воспитавшая троих детей-погодков и давшая им великолепное образование; полномочный посол литовской культуры в Москве, а русской культуры — в Вильнюсе; педагог, писатель, переводчик, историк, комментатор, публикатор и прочая, прочая.
Ломовая лошадь, однако, несомненно ангельское создание, невесомое, как облачко… Ее нарисовал как будто один из чудесных иллюстраторов моих детских книжек — перышком и акварелькой. Да, она легкая, как перышко, с огромными глазами небывало василькового цвета, в круглых очечках, как у студентки ИФЛИ. Ямочки, сияние, маленькие ручки, которые всегда при деле: раскладывают еду, примеряют лоскуты для нового одеяла, чинят, приклеивают, барабанят по клавишам, шьют куклу, зажигают сигаретку… С ангелами, которые всегда у нее за спиной, и к которым она часто обращается с вопросами, просьбами, укоризнами или прочими надобностями.
Нас познакомила ее мама, Наталья Леонидовна Трауберг, которой Маруся честно, но не безропотно (или не безропотно, но честно) служила всю жизнь секретарем, конфидентом, лекарем, спасением от одиночества…
Но тогда мы еще не подружились. А случилось это, конечно же, за работой. А как еще мы могли подружиться? Мы, «Сеанс», были какой-то последней привязанностью Натальи Леонидовны. В хосписе, надписывая то ли восемь, то ли десять номерных экземпляров домашнего самиздата — один из них она предназначила нам.
На Марусю это произвело впечатление. «Сильно», — подумала Маруся и поехала к нам знакомиться.
Мы делали в журнале блок памяти мамы и любовно выкладывали на развороте розу, кота, Честертона и Льюиса; а затем складывали с Петей и Ариной мамины же «Домашние тетради» уже как сеансовскую книжку. Не полюбить Марусю не удалось никому. Она быстро стала другом всех моих друзей и моих малышей, даже нелюдимый Аркаша мой Ипполитов уже через минут десять предложил ей совместную прогулку по Питеру, а я, выкручивая руль и останавливая машину по Аркашиному сигналу, с недоумением слушала, как они трещат, как повстречавшиеся после долгой разлуки сороки: она пищит комариком, а он глухо ухает филином…
До дедушки Леонида Захаровича Трауберга, классика советского кино, дело дошло лишь когда я затеяла «Чапаева». Тогда мы и записали про него это интервью, которое вы, дорогие читатели, можете посмотреть, поскольку я заботливо разыскала его для Вас в нашем архиве.
Несколько лет назад Маруся переехала к детям, на свою родину, в Вильнюс. Болтаем мы то редко, то часто, но уж если доберемся друг до друга, то не разнимешь по несколько часов, сколь бы ни было в этот момент срочной работы. Нынче, когда я работаю над своим «Пырьевым», мы обсуждаем эпоху борьбы с космополитизмом и, конечно, ее дедушку, Козинцева и Пырьева, с которым в мою картину мира вошли некоторые ошеломительные факты. Перемываем им косточки, судачим про них, как будто живем там, а не тут.
Что же случилось у Козинцева и Трауберга, какая кошка между ними пробежала? У Марголита своя версия, а у Маруси — своя. Они ничем не схожи. Тут-то и всплывает история про переписку, а вслед за ней история про архив деда… В какой-то момент я кричу: «Подожди, Марусенька, я включу диктофон, мы запишем тебя в назидание всем родственникам!» «Про красные папочки? — пищит Марусенька своим неподражаемым голоском, — ну давай, хорошо, записывай. С тобой в удовольствие поболтать никогда не получается».
Красные папочки
Я даже не знаю, с чего начать. Наверное, с того, что когда бабушка сломала ногу, деды (мы их так называли) переехали в Матвеевское, в Дом ветеранов кино. Это заведение совершенно не было похоже на какую-нибудь там богадельню, скорее напоминало дорогой санаторий, куда постояльцы могли перевезти свою обстановку, предметы обиходы и даже библиотеку. Питание, полное медицинское обслуживание… В общем, все по высшему разряду.
Мария Чепайтите о Леониде Трауберге
Я в это время живу на Преображенке с тремя детьми мал мала меньше, мама — на Горького, в квартире дедов. Моей жизни не позавидуешь: со всем своим выводком я мечусь между тремя этими обиталищами, в этот момент я самая сильная и должна обо всех позаботиться. К деду приезжает Наташа Нусинова, молодой киновед, и записывает все, что он рассказывает. Потом она ему предлагает разобрать бумаги. Часть дед уже сдал в архив, но остались какие-то фотографии, документы, письма, варианты сценариев, старые афиши, ветхие манифесты.
Наташа волновалась, что все это существует в разных ящиках, и никто не помнит, где что. «А давайте, — говорит Наташа, — мы все это рассортируем!» Дед соглашается. Наташа за свои деньги покупает красные папочки. Она их постепенно заполняет и надписывает аккуратным почерком. Ни дед, ни бабушка Вера решительно не понимают ценности Наташиной работы, и чем ей дались эти папочки, но они относятся к ней с нежностью, рады, когда она к ним приезжает.
У мамы — душевные переживания, духовные страдания, Честертон и Вудхаус. У меня — дети, работа и мама на голове, у деда — бурная светская жизнь среди ветеранов и их гостей, у бабушки — тайная война с персоналом, у Наташи Нусиновой — красные папочки, она пыхтит, раскладывает их и надписывает.
Дальше — грустно. Дед попадает в больницу. У него открываются всякие хвори, он соглашается на операцию, а после операции неожиданно умирает. Бабушка решает переехать ко мне. Она болеет и все норовит дать дуба, но я не позволяю ей это совершить, она воскрешается и на какое-то время опять начинает получать удовольствие от жизни. В удовольствии от жизни, как, впрочем, и в полнейшем отчаянии от жизни, бабушка знала толк.
Примерно то же происходит