Мария Кувшинова

30 / 06 / 2014

МШНК: «Куда нам деться? Побыть два года счастливыми и сдохнуть потом»

Фото: Александр Низовский

В дискуссии принимают участие:

Дмитрий Мамулия, сооснователь МШНК, режиссер
Константин Шавловский, редакционный директор журнала «Сеанс»
Мария Кувшинова, заместитель главного редактора журнала «Сеанс»
Максим Шавкин, студент МШНК, режиссер («14 шагов»)
Мария Харитонова, студент МШНК, режиссер («Бассейн»)
Валентина Антонова, студент МШНК, режиссер («Память тела»)
Анна Алешковская, студент МШНК, продюсер («14 шагов»)
Александр Рачинский, студент МШНК
Катерина Белоглазова, студент МШНК

Фотографии Александра Низовского

Анна Алешковская: Мы планировали другой порядок показа работ, но в результате выстроилась логическая цепочка, которую мы, посовещавшись, решили назвать «Приближение к нарративу». Мы думаем сейчас в этом направлении, много об этом говорим и что-то пытаемся найти.

Дмитрий Мамулия: Самое главное и первое, чего мы хотим добиться, — это аутентичность. Чтобы фильмы были аутентичными. Не только фильмы, а всё! Герои, цвет, свет. Потому что российское кино — даже в тех случаях, когда о нем говорят, что оно хорошее, — нам кажется не очень хорошим. Каким бы ни было авторское видение, кино — это определенный вид искусства, и оно должно быть аутентичным. В России часто и формалистичное кино, и реалистичное, и всякое разное берется абсолютно ниоткуда и идет в никуда. Имя такому кино легион. То есть мы взяли определенный критерий. Это основной принцип, который объединяет все лаборатории, существующие в школе, — Артура Аристакисяна, Бакура Бакурадзе и Николая Хомерики, Марины Голдовской. Все лаборатории следуют одному принципу и расходятся в других; этот принцип — аутентичность, что не ново для мирового кино, а для российского — очень большая проблема. Сейчас я вспоминаю, что ты, Маша (Кувшинова. — Прим. ред.), писала о фильмах из программы «Кинотавра-2014», которых я не видел, но твой анализ был мне очень близок: ты говоришь о возникновении реальности, которой не было. Эта попытка фиксировать реальность. Это нулевая точка. Нужно прийти в нулевую точку, чтобы потом двигаться в разных авторских направлениях.

Можно к этому подойти с другой стороны и сказать такую вещь: появились новые люди, которые фиксируемы. Та реальность, которую фиксировал, например, Борис Хлебников в нулевых, абсолютно не поддавалась фиксации. А те, кто приходят, фиксируют людей, которым сейчас двадцать лет. Фактически это дети тех, которые не фиксировались. Тут можно подумать о знаковых системах и понять, что же случилось. И вот это, мне кажется, ждет кинематограф.

Мария Кувшинова: То есть не только режиссеры новые пришли — пришли новые герои?

Д. М.: Да. Пришли персонажи, которые поддаются описанию.

Максим Шавкин: Были показаны четыре работы, все четыре сделаны в разных направлениях, в разных ячейках условности, в разных ячейках в плане построения нарратива. Их объединяет то, что мы стараемся попасть в некий существующий субъект, в существующие обстоятельства. Задача была в следующем: максимально, с применением инструментов современного кино, поймать существующую действительность в кадр. В каждом из фильмов высока доля эксперимента. Мы понимаем, что существует нарративное кино, где есть герой, и у него четкая интенция, которая имеет четкое сопротивление, и вот герой находится в состоянии кризиса, его мучает внутренний конфликт, он это озвучивает словами и говорит: «Маша (или Паша), сейчас я себе вены вскрою, не могу больше». Фильм покатился, и зритель радуется, потому что ему это близко. Но в действительности все бывает не совсем так, и мы ищем форму, как это передать с помощью киноязыка. Какие мы ставили задачи? Например, по возможности снять фильм без фальши, без фальши актерской. Такое кино может быть трудно воспринимать зрителю, который привык слышать «Маша (или Паша)…» и закрывать на это глаза. И катиться за нарративом, следующим за этими словами. Задача — передать эти вещи в первую очень пластически, строить нарратив другим способом. Просто когда (лично мое мнение) интенция героя озвучивается — это уже немножечко про вчера. Если вчера насыщенность мира была такова, что при озвучивании интенции героя фильм мог катиться и не быть фальшивым, то сегодня ситуация иная. Но язык как таковой сохраняет элементы вчерашнего дня. Задача — сделать шаг вперед, возможно, пожертвовав вовлеченностью зрителя. Я знал, что мне достаточно усилить драматургию, открыть интенцию героини, чтобы фильм стал интереснее. Но я знал, что в таком случае иду не за героиней, а за зрителем. Я сделал выбор в пользу героини и считаю, что поступил правильно, несмотря на то, что кино получилось менее зрительским. Я сделал выбор повествовать пластически. Я сделал выбор повествовать в той форме, в которой я могу меньше наврать.

М. К.: Приглашая на главные мужские роли в своем фильме
«14 шагов» Дмитрия Кубасова и Алексея Маслодудова, вы четко обозначаете, на что из уже существующего вы готовы ориентироваться. Кубасов — режиссер-документалист, ученик Марины Разбежкиной, актер, сыгравший в «Комбинате «Надежда»» Наталии Мещаниновой. Маслодудов стал известен после роли в сериале «Школа» Валерии Гай Германики.

М. Ш.: Вы правильно сказали про Кубасова и Маслодудова. Вы видели манеру их игры, манеру речи, манеру построения диалога. Они хорошие актеры. Но такова наша действительность, что даже самые хорошие актеры на сегодняшний день, если им вменить определенные слова в уста, произнесут эти слова несоответственно правде. Такой парадокс. Это вообще очень большая проблема реалистичного кино (в формалистичном немного другие правила игры). Тебе надо работать с чувствами, чувства надо как-то выражать, для этого надо находить форму — в диалогах, в пластике.

А. А.: У нас многие, не только Максим, столкнулись с такой проблемой. Как только вторгается наша действительность, сразу все распадается.

М. Ш.: Тяжело все, даже сидеть и молчать.

Константин Шавловский: Максим, я хотел спросить про задачи. То, о чем вы говорите, — это ваши собственные творческие задачи или задачи, которые вам ставят в школе?

М. Ш.: Это мои собственные творческие задачи — мне кино снимать здесь. Если я не буду мочь снять не фальшивый нарратив… Задача в том, чтобы вообще понять, почувствовать и найти ячейку, где форма соединяется с реальностью, где появляется тот росток, которого еще пока нет, но он где-то там, внутри. Можно это делать, как Герман — десять лет снимать, и быть гением, и добиться гипераутентичности, делать кастинг по всей стране, применять суперформу, как в «Хрусталев, машину!». Но надо вскрывать действительность, надо снимать реалистическое кино. Если снимать реалистическое кино и плевать на то, что актеры играют фальшиво и ситуации не соответствуют герою, тогда ничего не сдвинется. Надо двигать.

М. К.: Мы видели четыре работы, четыре разных направления. Хочется поговорить про метод. Он есть или нет? Я все понимаю про личные задачи, но хочется про школу поговорить, если это возможно.

М. Х.: Я изначально видеохудожник. Занималась этим достаточно долго и давно, поступила в МШНК и сейчас пытаюсь делать какие-то пробы в игровом кино. Один короткометражный фильм у меня снят и смонтирован, а я показываю здесь свою уже ретроспективную работу, на которую сама смотрю, как на прошлое. Я уже не совсем себя ощущаю видеохудожником, и не в пространстве галереи. Могу подписаться под всеми словами Максима. Для меня школа открывает те же самые задачи, и я пытаюсь их решать. Пытаюсь снимать какие-то реалистичные сцены, и часто они валятся. Приходится придумывать эквивалент некоторым вещам, потому что они просто недостоверны.

М. К.: Вы двигаетесь в сторону нарратива?

Все: Да! Да!

Валентина Антонова: Я никогда ничего не снимала. В первый раз взяла камеру, чтобы попробовать что-то сделать самой — от и до. «Память тела» — моя вторая работа, с голенькими.

М. К.: У вас там прямо внутри фильма происходит движение от отсутствия нарратива к нарративу. (Смеются.)

В. А.: Очень может быть, я не знаю. Это эксперимент такой был, можно сказать, что я просто «интуичу». Может быть, наивно. У школы есть своя догма, свои правила, которые мы…

К. Ш.: Расскажите о них хоть что-нибудь.

М. Ш.: Но это не та «Догма».

Д. М.: Круче, круче.

К. Ш.: Что в ней? (Смеются.)

В. А.: Там много.

М. К.: Это что, правила бойцовского клуба? Вы нам ничего не расскажете?

Д. М.: Там не так все просто, как у Ларса фон Триера: не снимать так, не использовать то, не тратить деньги…

К. Ш.: Во-первых, я думаю, что мы мучаем зал. Во-вторых, у нас планируется публикация, поэтому нужно все-таки собраться и объяснить ваш метод. Или давайте разойдемся.

Александр Рачинский: Это безнарративный метод. Безнарративный метод нарратива.

Мария Харитонова, Максим Шавкин, Валентина Антонова

М. Х.: Максим, мне кажется, примерно сказал, о чем речь: идет уклон на пластику, на перевод смыслов и передачу смыслов пластически. Соответственно, есть какие-то правила, используя которые, можно прийти к поставленной цели. Загвоздка — в реальности нашей, русской.

Д. М.: Сформулировать метод в