«Ненависть» тогда и сейчас
В ретроспективном прокате «Ненависть» Матье Кассовица. Александра Боканча рассказывает, как картину приняли во Франции середины 1990-х и что поменялось в ее восприятии сегодня.
Герои вышедшей в 1995 году «Ненависти» — еврей Винц, бенинец Юбер и араб Саид — троица «пришельцев», затерявшихся в невзрачных многоэтажках. Они вечно подначивают друг друга, провоцируя на непрекращающиеся приключения, спорят и сталкиваются, подшучивая друг над другом из-за разницы в темпераментах — от взрывной ярости до отрешенной угашенности. Несмотря на явные различия, их объединяет общее социокультурное поле: они живут на окраине города, «ситэ». «Ситэ — это когда 80% населения нечем заняться» утверждает сам Кассовиц, когда его просят дать определению расплывчатому термину. Жители ситэ конца 1970-х — первое поколение детей иммигрантов, которые когда-то обосновались во Франции в поисках лучшей доли после распада Французской колониальной империи. Пока родители обустраивали быт в оторванных от центра банльё, дети познавали, что значит быть другими.
Социолог Ахмед Бубекер назовет родившихся в 1970-х поколением «общей судьбы» (sort partagé), таким детям французская школа предрекала общее будущее — закончить основную учебную программу, но на большее и не надеяться. Они слоняются по улицам в попытках убить время, пытаются что-то умыкнуть, чтобы перепродать или как-то еще разжиться карманными деньгами. Осознание этого разжигает бунт, и с начала 1980-х в коммунах города Лиона — Вийёрбане, Вольс-ан-Велене или Винесьё — начались первые масштабные «набеги», погромы, кражи автомобилей и порча чужого имущества. Прямиком из Лиона местные беспорядки перемещаются в парижские пригороды. Так, в марте 1991 года в Сартрувиле охранник убивает подростка, который попытался украсть бутылку виски в кафетерии. На следующий день весть о событии расходится по остальным ситэ, жажда мести за мертвого ребенка провоцирует массовые беспорядки. Первые стычки с полицией перерастут в настоящую уличную герилью, которая будет продолжаться до октября-ноября 2005-го, это кульминация, которую все мечтают вычеркнуть из памяти. У всех этих волнений будет один сценарий, который двадцатисемилетний Матье Кассовиц, сын режиссера Петера Кассовица, бежавшего из Венгрии после событий 1956 года, уложил в одно емкое слово — La Haine, «ненависть».
Если повзрослеть, то придется признаться себе в том, что пора покинуть район, а покинуть его невозможно
Ненависть в фильме проявляется по-разному. У Винца и Саида она «кинематографическая» — они не любят фликов, а, выкурив косячок представляют себя скорсезовским таксистом или ганстером вроде Тони Монтано. Оба принадлежат к поколению «zapping», любителей пощелкать пультом телевизора. Винц, конечно, не Бикль, он вовсе не хочет очистить город от грязи — а способен только кривляться перед зеркалом. Когда дело доходит до принятия решений — его тошнит от страха. Его удел — танцевать во сне под разудалый клезмер, а потом, накинув модные американские куртки, купленные за десять евро на ближайшем блошином рынке, красоваться перед девчонками, слушать Боба Марли, отвисать на детской площадке и курить гашиш, чтобы забыться. Если повзрослеть, то придется признаться себе в том, что пора покинуть район, а покинуть его невозможно. Можно, конечно, обмануть себя — перейти на сторону полиции, такие тоже бывают — реальный факт, включенный Кассовицем в фильм. Но тогда суждено всегда быть чужим среди своих.
Это еще не память, но уже воспоминание, греза, напитанная плотью и кровью двух контрастных цветов, о том, что случалось, случилось и может случиться
В попытке спастись от прописанного сюжета личная трагедия чернокожего Юбера. Он мечтает открыть свой боксерский зал и перестать наконец как в анекдоте падать с крыши: пролетать этаж за этажом — «пока все хорошо, пока все хорошо…». Этот анекдот здесь каждому знаком с детства, только герои разные: у одного раввин, у другого совершающий намаз мусульманин. Исход полета предрешен, хотя жители пригорода давно ничем не отличаются от тех, кого называют français de souche — «коренными французами». Они цитируют те же фильмы и шутки: в топе «Пришельцы» с Жаном Рено и скетчи Inconnus.
Кассовиц, которого во Франции обвиняли в «богемно-буржуазном» взгляде на то, чего он сам не пережил, отвечал на штампованные нападки лапидарно: «Неважно то, откуда ты родом, важно то, куда ты идешь»1. Сегодня очевидно, что видеть в фильме лишь документ времени, выискивать совпадения с жизнью пригородов (а этим занимались почти все специализированные журналы от Positif до Cahiers du cinéma, в которых целые номера посвящались изучению «пригородного кино») странно. У него сновидческая структура, что слой за слоем покрывает сюжетную канву. И выбор черно-белого изображения понятен: это еще не память, но уже воспоминание, греза, напитанная плотью и кровью двух контрастных цветов, о том, что случалось, случилось и может случиться.
1 Цитата по: Vincent Remy, Il y a vingt ans, «La Haine» sortait… Et Mathieu Kassovitz avait la rage // Télérama, publié 31.05.2015
Но из собственной ненависти вырваться так же сложно, как из гетто
«Отверженные» Ладжа Ли — Плохой хороший агроном
Спустя четверть века после выхода фильма, современные кинокритики и журналисты не перестают воспевать его культовость, а режиссеры следующих поколений цитируют приемы. Так, виртуозно снятый пролет камеры над районом в недавнем фильме Ладжа Ли «Отверженные» (2019) превратится в отдельную сюжетную линию. Впрочем, тут долгая панорама над крышами домов оправдана драматургически: дрон принадлежит мальчишке, который подглядывает за местными девчонками, но случайно снимает превысивших полномочия полицейских. В «Ненависти», снятой, когда квадрокоптеров еще не было и в проекте, полет — продолжение трипа, который ловит накурившийся Юбер. Вырвавшись за пределы ненавистного гетто, он