Как сберечь — нет ли средства, нет ли, нет ли, есть ли…
До 28 апреля еще можно успеть в KGallery на выставку «MELANCHOLIA. Памяти Аркадия Ипполитова». О ее герое и экспонатах пишет Евгений Авраменко. Организаторы экспозиции — Санкт-Петербургская Новая Академия и KGallery, кураторы — Сергей Николаевич и Ольга Тобрелутс.
Вот «Нахимовское училище», прелестная ранняя работа Тимура Новикова: абрис здания выведен уверенно, жирно, но очень нежно, стволы деревьев — это черные палочки, словно нарисованные детской рукой, крыши — это вырезки из газеты, а на белом небе холодно сияет розовый кружок солнца. Рядом дивное тондо Беллы Матвеевой: живописный лик с закрытыми глазами, щедро обрамленный нитками бус, ракушками и стекляшками, монетками и запонками, посверкивающими пайетками, обломками бижутерии, которую можно накупить на Апрашке, и все это «параджановское» великолепие — словно оклад для бледного андрогинного лица. А это оптическая иллюзия Егора Острова по мотивам дюреровской «Melencolia I», в которой видят и неизбывный трагизм познания, и воплощение раненой души одинокого гения…
Герой экспозиции представлен не как собиратель, но как мыслитель
Эти работы встречают посетителей KGallery на необычной выставке. Она посвящена Аркадию Ипполитову — историку искусства и писателю об искусстве, куратору и публицисту, многолетнему сотруднику Эрмитажа и тамошнему хранителю итальянской гравюры XV-XVII веков… Искусствоведу. Вот, пожалуй, подходящее объемлющее слово. Искусствоведам посвящают выставки крайне редко. В современном петербургском контексте ничего аналогичного и не приходит в голову. Хотя уже давно в музейно-выставочной жизни города очевидна тенденция ставить во главу угла имена не художников, но коллекционеров, историю собирания и владения произведениями искусства. За последние годы наберется много проектов, выстроенных вокруг собирателей, дарителей и покровителей искусства. От российских императоров-коллекционеров до маркиза Кампаны, именем которого была осенена совместная выставка Эрмитажа и Лувра; от юбилейной экспозиции даров, сделанных Русскому музею за всю его историю (экспозиции совершенно циклопической, охватившей все его дворцы), до выставок, связанных с Щукиным и братьями Морозовыми… Супруги Людвиг и братья Ржевские, петербургские собиратели Палеевы, Наумовы, Березовские (детищем которых и является KGallery)…
Но выставка Ипполитова — все же совсем другое, хотя здесь и показаны вещи, принадлежавшие ему («Меланхолия» Егора Острова висела в рабочем кабинете). Герой экспозиции представлен не как собиратель, но как мыслитель. Как писатель, претворяющий искусствоведение в искусство. Ученый и архивный муж, тем не менее, не выключенный из светской жизни, с современными художниками дышащий одним воздухом. Выдержки из текстов Ипполитова, сопровождающие все эти произведения, воспринимаются как их продолжение, прирастающая к ним плоть. Кажется, что иначе ту или иную картину воспринимать уже и нельзя. «MELANCHOLIA» в KGallery — не тот случай, когда выставку осенили именем покойного, но она и без этого выглядела бы вполне самостоятельно. Убрать имя Аркадия Ипполитова, героя выставки, отсюда — как вынуть черепаху из панциря. Герой этой выставки и есть ее сюжет. Если искать к ней аналогии, то ближе всего оказывается экспозиция художников дягилевского круга, несколько лет назад триумфально прошедшая рядом, на этом же берегу Фонтанки, в Шереметевском дворце. Там сам круг представленных персон материализовал дух великого импрессарио, делая осязаемой вдохновленность одного человека другим, процесс примагничивания.
Ипполитов представлен в KGallery исключительно теми художниками, чьим современником он был. Здесь нет ни старинных гравюр, ни работ рубежа XIX-XX веков — периода, которому посвящена его последняя лекция «Начало нового столетия. От декаданса к авангарду», изданная «Сеансом» сразу после смерти Ипполитова отдельной книжечкой. Классика возникает на выставке в отражении. Архангел Гавриил авторства Понтормо — в интерпретации Егора Острова. Летний сад и Арка Новой Голландии, гениальный образ русского зодчества, арка, через которую невозможно пройти, — в объективе Бориса Смелова. Греко-римской античностью дышит то, что связано с художниками «Новой академии», круга Тимура Новикова, в частности, с Костей Гончаровым — так рано умершим, легендарным уже дизайнером одежды, около которого начал складываться свой культ. Этот Антиной девяностых годов, «строгий юноша», как с оглядкой на фильм Абрама Роома назывался Гончаров, представлен здесь гуашевой эмблемой (обнаженный юноша как на вазописи), выполненной Сергеем Спицыным для модного дома, названного также по роомовской картине, и фотографиями коллективного проекта «Золотой Осел». Ипполитов (говорят, так любивший пальто авторства Кости Гончарова, что вещь пришлось выбросить — настолько она была изношена) написал к каталогу этого проекта текст. В нем прослежена визуальная история Психеи — поведанный «выжившей из ума пьяной старушонкой», вставной сюжет апулеевского романа, где рассказывается о преодолении ослиного (плотского) естества и обретении божественной благодати. Сквозь волшебный ипполитовский текст по-особому смотришь на тот проект (куратор — Екатерина Андреева).
Здешним художникам к лицу петербургская замкнутость, мужественность, «строгий, стройный вид»
Выставка в KGallery — своего рода путеводитель по кураторской деятельности Ипполитова и его текстам о современном искусстве. Диптих «Посвящение Мэпплторпу» (1990) Беллы Матвеевой, которую герой экспозиции уважительно назвал «большим мастером кэмпа», напоминает об эрмитажной выставке «Роберт Мэпплторп и классическая традиция. Искусство фотографии и гравюры маньеризма» (2004–2005), где скандальный американский фотограф был соотнесен со старыми североевропейскими мастерами. Заставляет остановиться возле себя «Портрет Юлиана Отступника» (2006) Ольги Тобрелутс, одного из кураторов «MELANCHOLIA» (вместе с Сергеем Николаевичем). Младенец, уверенно стоящий на крепких ножках, распростер руки так, что парадоксально напоминает Того, чьим антагонистом воспринимается герой полотна, отсылающего к выставке Тобрелутс «Кесарь и Галилеянин». Для ее каталога Ипполитов написал текст о феномене увлеченности России античным императором, пытавшимся возродить язычество. Причем Апостат у него не столько ретроград и антихристианин, сколько реформатор, увидевший ту возможность сосуществования разных религий, что близка нашему времени. Ипполитов новейшее искусство воспринимал через прошлое, выявлял генетику той или иной традиции, а говоря о прошлом, выходил к сегодняшнему моменту. Это придает его текстам, написанным в разные годы по разным конкретным поводам, удивительную жизнестойкость.
«Девиантность», но скрытая за «нормативностью»
«Маска, свеча и зеркало — вот образ Венеции XVIII века», — определил Павел Муратов в книге «Образы Италии». Выставка в KGallery тоже фиксирует определенную атрибутику своего героя. При входе публика видит фотографию Дмитрия Сироткина: в Отделе гравюр Эрмитажа Аркадий Ипполитов сидит спиной к нам. Ему так идет это «Невы державное теченье» за окном, этот шпиль Петропавловской крепости в отражении стекла, этот «Словарь русских иконописцев XI-XVII веков» на мониторе, этот отпечаток благородной тяжести в интерьере, куда не проникнешь так легко, как в KGallery, взлетев по лесенке с Фонтанки. «Понтормо — Пармиджанино — Пиранези — Палладио», — так и слышишь, смотря на это фото. Классика, основы, школа, школы. Но, как заметил в изданном к вернисажу роскошном сборнике Василий Успенский, коллега Ипполитова, «не случайно, несмотря на целый ряд проектов и текстов, посвященных классической традиции, в центре его внимания всегда были девиантные маньеризм-рококо-модерн-постмодернизм, а не противостоящие им нормативные ренессанс-барокко-классицизм-модернизм».
«Девиантность» искусства, представленного в KGallery, скрыта. Характерно, что здесь среди художников круга Новикова отсутствует Владислав Мамышев-Монро: тут была бы чужда его бьющая наотмашь травестия, бурлеск гендерных перверсий, открытый разворот на зрителя. На мой взгляд, чужеродно смотрится и посмертный портрет «Аркадий» авторства Ольги Тобрелутс — манерный, открыто чувственный. Здешним художникам к лицу петербургская замкнутость, мужественность, «строгий, стройный вид». Конечно, и новиковское «Нахимовское училище», и брутальные гребцы Георгия Гурьянова исполнены обаяния и нежности не напоказ. Так же мужествен и интровертен облик Петербурга (по крайней мере, здесь), где ранимость и беззащитность прячутся за внешней высокомерностью и снобизмом. Так же мужественна про