Большие надежды. «Бруталист» Брэди Корбета — к годовщине премьеры
Два года назад в Венеции прошла премьера «Бруталиста» Брэди Корбета. Пока мы готовимся встречать новинки кинофестиваля, Дмитрий Федоров вспоминает темы «Бруталиста» и других картин Корбета о насилии, власти, искусстве, потреблении. Неожиданно к этой истории присоединяется Чарльз Диккенс.
Увертюра
Сентябрь 1885 года. В штате Колорадо поселение Defiance (Сопротивление) переименовывают в Glenwood Springs. Такова просьба Сары Купер — жены одного из первых переселенцев и владельца рудников. Женская инвестиция в его уставной капитал. Небольшая, но и немалая. Знаковая. На карте возникнет Glenwood Springs — с его источниками, каньонами и реками. Запомнятся ГЭС, железная дорога, отельчик «Колорадо», излюбленный туристами-провинциалами, и автомагистраль I-70, куда же без нее. По этой трассе проедут двое — мальчик семи лет и мать-одиночка. На дворе будет 1995 год. Бабушка и дедушка радостно встретят внука: обнимут, поцелуют. А через пару лет отведут подросшего мальчика на кастинг экранизации Диккенса — «Больших надежд» Альфонсо Куарона. Брэди застесняется, зажмется. Какой же он диккенсовский Пип? Альфонсо Куарон откажет, но продюсеры заметят. Большие надежды — американские мечты.
Спустя несколько лет Брэди переедет в Голливуд. Как и подобает юному актеру, сыграет в ситкомах, а потом засветится у Кэтрин Хардвик в «Тринадцати» (2003). Тут всё и начнется: парень поработает с Греггом Араки, Михаэлем Ханеке, Ларсом фон Триером, Оливье Ассаясом, Мией Хансен-Лёве, Шоном Дуркиным, Антонио Кампосом — целой обоймой разнокалиберных «патронов». Правда, стоит сказать, что без осечек не обойдется — так уж распорядилась природа. Если холостые «патроны» не имели поражающего эффекта, то деформирующие оставили след в психике будущего режиссера.
Время в пути
По дороге несется время. Представьте: буквально на загривке у камеры. Титры не поспевают, только отвлекают внимание. Наконец скорость замедляется. На пути оказывается медлительный филадельфийский автобус. Загораются красные стоп-сигналы — предупреждение о скорой остановке по требованию. Уже как режиссер Брэди Корбет сходит с поезда в Пенсильвании 1950-х, побывав прежде во французской провинции 1920-х и современном Нью-Йорке.
Режиссеру известно, что внутреннее время фильма и история неразрывно связаны. Остается понять, с какой стороны подступиться к человеческой природе. Конечно, Корбет видел, как «один (Михаэль Ханеке) полностью сосредоточен на контроле, а другой (Ларс фон Триер) — на хаосе». Стало быть, оттолкнуться можно от власти над прошлым, настоящим и будущим. Задуматься о страхе перед столь разогнанным временем. Вспомнить о «людях-катастрофах».
Действие «Детства лидера» (2015) начинается в период заключения Версальского договора, а заканчивается установлением то ли фашистского, то ли коммунистического режима. «Вокс люкс» (2018) устремлен в начало и в десятые годы XXI века с его терактами. В «Бруталисте» (2024) история развернута на тридцать три года — условный срок страстного пути. В конце 1940-х — начале 1950-х Америка переживала миграционный бум. Среди послевоенных эмигрантов были и евреи, пережившие гонения и концлагеря. Ласло Тот (Эдриан Броуди) — один из них. Венгерский архитектор, работавший в традиции Баухауса, напоминает сразу нескольких мастеров: Пола Ласло, Марселя Брейера, Андреаса Грубера. Да и Тадао Андо со своей «Церковью Света» вписывается в собирательный образ героя. Его путь: от бедных 1950-х до всемирной известности 1980-х. Как говорится, к звездам через тернии. И тут важно понять, к каким-таким звездам?
Звезда родилась
Сильнее всего «звездной болезнью» заражена Селеста (Натали Портман) из «Вокс люкс». Героиня ныряла в самую гущу индустрии развлечений, чтобы расстаться с прошлым. В школе ее одноклассник устроил стрельбу, а Селесту только задел. Покалечил, но не убил. Она возвращается с того света в мир медиа-эскорта, где из «покалеченных судеб» штампуют нимфеток для телеэкрана. Так Корбет проводит сюжетную линию от человеческой уязвимости к обретению силы — власти над собой и себе подобными. И эта тема волнует режиссера. В «Детстве лидера» мальчик Прескотт (Том Свит) находится под строгим контролем отца и матери. Каждый его вольный шаг — нарушение границ, вторжение на чужую территорию. Понимает ли Прескотт, что появление нагишом или отказ от чтения молитвы расцениваются как агрессия? Понимают ли родители, что в родном доме должны царить смирение и любовь? Особенно-то после Первой мировой войны. Маловероятно. И потому в конце фильма повзрослевший Прескотт (Роберт Паттинсон) становится человеком без имени и фамилии, но с амбициями Наполеона. В последнем кадре камера вертится как юла — сходит от звезды с ума.
«Вокс люкс»: Вечная юность
Примечательно, что в прологе «Бруталиста» в кадре возникает перевернутая Статуя Свободы. Камера предвосхищает перерождение Ласло Тота и подсказывает, чем чревато попадание в «страну чудес». Еврей, уцелевший в Холокосте, возрождается из пепла, чтобы терпеть угнетение и строить — полжизни возводить храм судьбы для богача Харрисона Ли Ван Бюрена (Гай Пирс). В отличие от Селесты и Прескотта, герой «Бруталиста» обременен «звездностью» — талантом, данным ему с рождения. Ласло ремонтирует библиотеку по заказу Гарри Ли Ван Бюрена (Джо Элвина), чтобы заработать на хлеб и помочь кузену Атилле (Алессандро Ниволе); берется за постройку общественного центра Харрисона, чтобы вырваться из нищеты и доказать, что падение не отменяет призвания. Спрос рождает предложение — и, в данном случае, возможность творить. Какой же ценой достигается свобода, спросите вы? В прологе Эржебет Тот (Фелисити Джонс), жена Ласло, отвечает словами Гете: «Нет рабства безнадежнее, чем рабство тех рабов, себя кто полагает свободным от оков».
СЕАНС — 89
Природа зла
Маркс не мог смириться с тем, что человек обречен на рабство вне коммунистической утопии. Он прислушивался к ропоту низших классов, ища в нем волю к освобождению, но разрешить проблему казалось невозможным. При капитализме всё обрело цену, а следовательно, стало товаром. Рабство укоренено в природе человеческого общества — в том укладе, который цивилизация возводит и оберегает. Селеста стала товаром при продюсере в исполнении Джуда Лоу. Для мальчика, будущего «лидера», хозяин — отец, требующий подчинения и избивающий за неповиновение; для «бруталиста» — Харрисон, образчик капиталистического тщеславия. Между прочим, даже физически насилующий Ласло. Безосновательно, просто так. Но не по воле случая, а согласно человеческой природе зла. Ее антропоморфности.
Звезда есть звезда, ни дать ни взять
Внимательный зритель заметит, что в фильмах Корбета отдельные актеры играют несколько ролей. В начале «Детства лидера» репортер Чарльз Маркер (Роберт Паттинсон) рассуждает о жестокости, которая существует с библейских времен. В убийстве Христа повинны сотни предавших себя, а не один Пилат. «Трагедия войны не в том, что один человек решился быть злым, а в том, что многие не решились проявить доброту. Не надо изменять себе» — произносит Чарльз, проигрывая очередную партию в бильярд. В финале его обритый двойник, Прескотт, томно смотрит на шеренги солдат, приветствующих главнокомандующего и радующихся тому, что они — часть единого целого.
Доппельгангер — Краткая история вопроса
Юная Селеста (Рэффи Кэссиди) из «Вокс люкс» превращается в Альбертину, дочь взрослой Селесты, которая отчасти повторяет судьбу матери. Ранняя утрата невинности обеих героинь намекает: затаенная боль передается по наследству, а затем оборачивается жаждой к земной славе. Такого тщетного и бессмысленного. Как поется в песне Селесты: «Когда я приближусь к твоему пламени, назови мое имя (потому что я — фейерверк). Мы опускаемся на пол, и я жажду большего (я буду твоим фейерверком)». Звезда есть звезда, ни дать ни взять.
Что касается Зофии (Рэффи Кэссиди), племянницы Ласло Тота, то ее героиня остается на вторых ролях до самого конца «Бруталиста». Вместе с женихом она старается уехать из Америки и обосноваться в Израиле — изменить траекторию жизни. Перестать ощущать себя лишним человеком. И это скорее побег от рабства в «землю обетованную», чем беспечный поступок молодых влюбленных. Может показаться, что в последнем фильме Корбет смещает акцент с первобытной злобы Харриссона, его капиталистической империи, на «восстание, свечение Иерусалима». Но состояние сопротивления неизбежно для героев всех его фильмов.
Второстепенные двойники — молодая Зофия и ее будущая дочь — обладают несколько иными качествами, чем Прескотт и Селеста. Под давлением истории они не отвечают словом. Их сила —- в молчаливом присутствии. В первом и последнем кадре Зофия плачет на допросе, не произнося ни слова. Ее глаза, напротив, подобны речи. Этот диалог между следователем, еврейкой и зрителем — не только о крушении морали, но и о терпимости, о добродетели как таковой.
Доля добра
В кинофильмах Корбета за добро отвечает актриса Стэйси Мартен: учительница Прескотта — Ада; сестра Селесты — Элеонора; дочь Харрисона — Мэгги Ван Бюрен. За ее кротостью и молчаливостью угадывается самообладание: сохранение мудрости сердца, освобождение ума от тщеславия. Из такого же «чистого материала» Ласло Тот высекает искру — световой крест, падающий в полдень на алтарь и напоминающий о вечном несении «бремени страстей человеческих». Архитектор молчаливо возводит анфилады, сжимает помещения, чтобы «платить за высоту потолков». Горизонталь прижимает к земле, вертикаль может быть устремлением к божественному смыслу. Но по Корбету вознестись невозможно: от Света остается лишь световой луч, проекция свыше. После уличения в тяжком грехе Харрисон и летит к этому свету. Словно мотылек на пламя. Он проносится по лабиринтам отчаяния в поисках того единственного «духовного света во тьме невежества». И находя его, сгорает. Весь, без остатка.
Так и рождается по материнским законам «настоящая» любовь между будущим львом и прислужливой мышкой
Корбетовской любви отведено особое место. Такое чувство трудно назвать возвышенным. В какой-то степени режиссер даже упрощает, чтобы не перегружать историю мелодраматическими сюжетами. Вот Прескотт слушает голос Ады. Она читает сказку «Лев и мышь». Прескотт отвлекается. Смотрит на ее глаза с зеленоватым оттенком, чуть влажные губы, открытую шею. Его взор соскальзывает на вырез блузы и фокус размывается. В другой сцене Прескотт ласково проводит рукой по ее щеке, а объектив рисует мягкое боке, оставляя в резкости только Аду. Затем рука резко опускается на ее грудь, и мальчик говорит, что «мама позволяет». Вот так и рождается по материнским законам «настоящая» любовь между будущим львом и прислужливой мышкой.
«Вокс люкс» показателен сценой перед концертом. В комнате Селеста и менеджер выясняют, что осталось с прошлой ночи. Любовь к запретному плоду объединяет их, чтобы «потрахаться под кайфом». Почему бы и нет? Ведь так поступают все звезды шоу-бизнеса! Соединив ладони, они словно открывают второе дыхание — а вместе с ним ускоряют съемку до смазанности кадров. Они застывают в объятиях. Мельтешение любовников доводит камеру до статики. Точнее, до пленочной мультиэкспозиции — «близости» двух кадров.
Человек из бетона — «Бруталист» Брэди Корбета
В «Бруталисте» же любовь и вправду проявлена как истинное чувство, но задыхается от боли. Вскрикивает, не успев проснуться. Ласло и Эржебет настолько покалечены, что их любовь слепа. В эпизоде «успокоения» они напоминают о «Влюбленных» Рене Магритта. Она с вуалью на лице, ноги обездвижены, дыхание выдает ее страсть. Он с переломанным носом, дистрофичен, едва слышен. Нежен и жесток. Оба — под кайфом, этим стимулятором счастья на исходе. Помещение заполоняют световые пятна — словно засветки, пробивающиеся через обтюратор. Подпорки неудавшихся кадров.
Так и Ласло не может стать опорой для Эржебет, пока не выберет между одиночеством архитектора и близостью с любимой. Пока не поймет, что «в этом мире пользу приносит каждый, <…> кто облегчает бремя другого человека». Пока не откажется от «каменного» сердца во имя любви.
Спутник предпочтительнее одиночества
Поздний Диккенс, современник Маркса, был суров и пессимистичен. Он смотрел на реальность, как подобает труженику XIX века, — искал правды, которой и в помине не было. Боялся революции, понимая, что насилие порождает насилие. От ранней авторской трогательности и сентиментальности не осталось и следа. Одни герои Диккенса бежали на окраины, чтобы спастись от жестокой прозы города и его законов. Туда, где можно скрыться от глаз людских и раствориться в сельском пейзаже. Исчезнуть раз и навсегда. Другие примеряли образы отчужденных от мира безумцев — этаких шляпников Кэрролла. Они заливались смехом и вели себя чудаковато, под стать юродивым, которые обретали внутреннее смирение через внешнее безумие.
Диккенсу ничего не оставалось, кроме как быть спутником жизни для таких «странных» людей. Странников в преступном мире, где человеческая злоба доходила до крайности, а надежды становились утраченными иллюзиями. И при этом христианская аллегория рождественского чуда — воскрешения — оберегала их. Перевоспитывала, зажигала «свет» человеческой души. Пип жил обездоленным в безнадежном мире, но всегда на что-то уповал. Сначала — кража напильника и пирога, его спасение каторжником Мэгвичем, потом урок милосердия от приемного отца Джо, затем преображение героя. Шаг за шагом Пип понимал, что джентльменство рождается не из денег, безупречных манер или знатного имени — оно узнается по доброте, верности и великодушию прощения. Превозмогал потерянность и страх. А Диккенс наблюдал, куда же перо приведет его героя? В финале романа Пип получает всепрощение и остается наедине с любовью и бьющимся сердцем.
Брэди Корбет, так и не сыграв Пипа, на всех парах помчался писать собственный роман «большой дороги»: от детства неизвестного актера до признанного режиссера. Знал ли он, что «диккенсовская» вера в зоркость человеческого сердца будет следовать за ним по пятам? Что главным пороком человечества по Диккенсу была страсть к обогащению? Что английский автор размышлял о природе зла, рассеянной по миру, и первобытном ужасе? Вероятно, знал, вчитывался и вглядывался в свет.
Эпилог
Сентябрь 2024 года. В Италии проходит 81-й Венецианский кинофестиваль. На экране — заключительная сцена «Бруталиста»: племянница Зофия везет пожилого Ласло Тота в инвалидной коляске. Она представляет архитектора публике, заканчивая фразой Фауста: «Важна лишь цель, а не путь к ней». В оригинале она звучит так: «Не цель сладка мне, / А лишь преграды / Влекут к себе. / Победу надо купить в борьбе».
Перед зрителем в современной Венеции развернулась Венеция 1980-х, где открывается первая Международная архитектурная выставка под названием «Присутствие прошлого». Ее основная тема — «постмодернизм». На смену авангарду — будь то Баухаус или брутализм — приходит новая эра заимствований: мечта о едином культурном пространстве. Ласло Тот, смотрящий пустыми глазами на племянницу, оказывается в точке перелома. Изнуренный, он сознает свою смерть и смерть искусства, сотворившего его. Теперь с пережитым прошлым ассоциируются лишь возведенные памятники — дорога из Бухенвальда в Иерусалим, вымощенная кровью, потом и слезами.
После окончания сеанса раздаются аплодисменты. Десять, двадцать, тридцать минут они не прекращаются. Зрители ждут виновника торжества — тридцатишестилетнего мальчишку, возмужавшего и смелого. Ничуть не брутального. Брэди поднимается на сцену и получает «Серебряного льва» за лучшую режиссуру. Он улыбается самой настоящей улыбкой. Его большие надежды наконец-то оправдались.
