Прочитанное — видеть: Работа как работа. Наталья Баранская и Михаил Ромм
На нашем сайте новый цикл публикаций, посвященный рифмам советского кино и советской литературы, иногда не совсем точным, иногда — как будто случайным, но всегда слишком заметным, чтобы их игнорировать. Автор цикла — Дарина Поликарпова. Первая публикация — о сближении фильма «Девять дней одного года» (1962) и книги «Неделя как неделя» (1969).
В последние годы я провожу много времени с советской литературой, известной и не слишком. Прочитанные повести у меня часто рифмуются с отдельными советскими фильмами, хотя прямой связи между ними обычно нет: скорее, получается свободный обмен мотивами, резонанс отдельных тем, приемов, героев. Когда таких пар накопилось достаточно, я подумала, что можно превратить эти сопоставления в серию материалов, где Сорокин встретит Муратову, Чуковская — Панфилова, а И. Грекова — Ларису Шепитько. Мне, как и «Сеансу», привычней писать о кино, но я верю, что оно также поможет сложиться разговору о прозе, и в диалоге фильма и текста можно будет расслышать что-то важное и занятное о том, как работали, мечтали, дружили, сопротивлялись и переживали утраты персонажи советской культуры.
В фильме «Девять дней одного года» (1962) обезличенный рассказчик всего пару раз уступает право закадровой речи другому голосу. Впервые это случается в части «Четвертый день», когда, в отличие от других отобранных для повествования суток, в жизни героев не происходит ничего особенного. Здесь за кадром — то есть в позиции не только проживающего, но и осмысляющего жизнь персонажа — звучит голос Лели. Героиня Татьяны Лавровой — молодой физик и жена гениального ученого Мити (Алексей Баталов), уехавшая вслед за мужем из Москвы в Новосибирск. В то непримечательное утро она просыпается рядом с ним:
«Надо встать и приготовить ему завтрак. Каждый день завтрак, каждый день завтрак. Ой, как хочется спать. Зачем только люди едят? Нет, я просто плохая жена… Спит. Встаю. Что же ему приготовить? Яичницу он терпеть не может, сосиски я забыла купить. Я плохая жена. Встаю. Почему все бывает так хорошо, когда люди просто любят друг друга? Куда все девается, когда они становятся мужем и женой. До чего осточертели эти пи-мезоны. Вероятно, я плохой физик. Плохой физик и плохая жена».

Леле грустно: возле мужа, который живет великими днями, кажется, что обычные отведены ей одной. Но спустя семь лет — под занавес 1960-х годов — ритм ее ежедневной рутины, где недовольство семейной жизнью переплетается с угнетающей нехваткой профессионального энтузиазма, вдруг отпечатывается на страницах журнала «Новый мир». Его подхватывает героиня опубликованной в 1969 году повести Натальи Баранской: у той из таких дней-как-дней, как в «Девяти днях одного года», складывается «Неделя как неделя». Оля (почти Леля) тоже служит в НИИ и каждый день просыпается рядом с мужем Димой (почти Митей). Тщета ежеутренних завтраков дополняется другими будничными процессами, о которых безостановочно рапортует текст, написанный от лица человека с вечно сбитым дыханием:
«Сегодня я встаю нормально — в десять минут седьмого я уже готова, только не причесана. Я чищу картошку — заготовка к ужину, — помешиваю кашу, завариваю кофе, подогреваю молоко, бужу Диму, иду поднимать ребят… Я бегу, сумки с продуктами мотаются и бьют меня по коленкам. Я еду в автобусе, а на моих часах уже семь… Я бегу по тропкам, пересекаю пустыри, взлетаю по лестнице… Зажигаю все конфорки: ставлю картошку, чайник, молоко, бросаю на сковородку котлеты» (33, 40–41)1.
Их голоса, конечно, не одинаковы. В сравнении с Олей в Леле есть что-то наигранное, даже барское — слишком уж роскошным для действительно занятой женщины выглядит утро, в котором можно выделить время на меланхоличный разговор с собственным отражением. И все же две героини перемигиваются друг с другом поразительно часто. И той, и другой бывает недосуг причесаться, обе сетуют временами, что вышли замуж («Господи, чего это бабы так рвутся замуж? Что в этом хорошего? Ровным счетом ничего» || «Выбирала ли я такое? Нет, конечно, нет» (40)). У обеих мужья за столом читают газеты, обе слышат от них не злые, но до смешного нелепые упреки в нерасторопности, пока справляются с мириадами домашних дел:
— Я не одета.
— Почему ты не одета?
— Я не успела.
— Почему я успел?

И Леля, и Оля серчают, что быт и работа в НИИ полностью оккупировали их жизнь и что-то важное — третье — совсем из нее ушло:
«Митька, ты знаешь, по-моему, мы с тобой глупеем день ото дня. Мы никуда не ходим, никого не видим, кроме Валерия Ивановича, ничего не читаем…» || «Культпоход — это не для меня, не для нас с Димой. Мне делается грустно. Мы не были в театре… Пытаюсь вспомнить, когда же мы ходили куда-нибудь, и не могу» (47)
* * *
Хотя кадры четвертого дня фиксируют быт обоих супругов, Ромм неслучайно поручает повествовать о нем именно Леле — будто она не просто проживает рутинные дни, а, превращенная мужским взглядом в стереотип, их олицетворяет. В «Девяти днях одного года» ее нервная, разочарованная интонация явно диссонирует с героической романтикой научного поиска, которым одержим Митя. Фильм вообще суров к женщинам — их вторжения в компанию физиков всегда кратки и подчеркнуто неуместны. Мужчинам мешают и строгие медработницы в белых халатах, и несчастная жена Синцова, и не сведущая в проблемах дейтерия дамочка на свадьбе Гусевых. Вокруг Оли у исследователей тем более сложился консенсус: за границей повесть Баранской давно рассматривают через гендерную оптику, подчеркивающую несоизмеримость мужского и женского труда. Об этом во вступительной статье к переизданию писала филолог Мария Нестеренко, отметившая, что повышенная суетность Олиной жизни связана не только с заботой о детях: «Муж главной героини показан как сочувствующий и даже вовлеченный, но практически бесполезный в вопросах быта человек»2. Наравне с ним драгоценные часы ее жизни крадут и другие мужчины — и политрук, и начальник с его просьбой к знающей английский сотруднице перевести страничку, которая по ходу работы утраивается в объеме. Работницы НИИ, занятые теми же хлопотами, напротив, стремятся друг другу помочь, в чем-то воплощая романтический раннесоветский идеал коммунального быта: распределяют между собой походы в магазин и выступления на политзанятиях. «Мне весело оттого, что я не одна» (71), — как-то говорит Оля, имея в виду не мужа и детей, а своих коллег-женщин.
Присматриваясь к другим советским фильмам, думаешь: может, беспокойная жизнь в любые времена — исключительно удел работающих женщин? Вечно они куда-то бегут. «Я бегу, бегу…», — начинается повесть Баранской, и бег, действительно, ее лейтмотив. «Я бегу, бегу» — может повторить по пути на службу Лена из «Июльского дождя», уворачиваясь от камеры-преследовательницы. «Я бегу, бегу» — может нашептывать в «Зеркале» Мария, отчаянно прорываясь сквозь ливень в типографию. «Я бегу, бегу» — может, запыхавшись, выдохнуть Галина, влетев на рабочую встречу в первом же эпизоде фильма «О любви» Михаила Богина. Да и в общем спокойную, скорее скучающую Лелю камера однажды застает спешащей по коридору НИИ. Но литературная Оля мало похожа на своих экранных сестер, в стремительности не теряющих грации и кокетства стучащих о пол каблучков. Ритм ее движений напоминает не их, а, скорее, до нелепости безотказного марафонца Бузыкина, которого Александр Володин и Георгий Данелия сочинят на гребне эпохи застоя. Словом, как бы ни переглядывалась Леля из 1962 года с Олей из 1969-го, все же стоит брать в расчет не только постоянство женского «я бегу», но и манеру этого бега, которую диктовало героям и героиням неровное десятилетие. Если приложить друг к другу края шестидесятых, их контуры не совпадут.

* * *
Советская культура любила ставить работу в центр повествования — это одна из ее характерных, самых обаятельных черт. Но сюжеты в разное время менялись. Начиная с чудаковатых научных изысканий Алексея Гастева, каждая советская эпоха по-своему отвечала на вопрос: как нужно работать — кем, с кем, зачем? Когда в этом смысле думаешь о шестидесятых, первым делом — наряду с появлением представителей разных интеллигентских профессий, потеснивших на экране рабочих, чекистов и летчиков, — приходит на ум поворот к большой науке. «Ученые стали не просто героями. Общественное мнение превратило их в аристократов духа», — писали Петр Вайль и Александр Генис, описывая настроение десятилетия3. В кино именно фильм Ромма стал главным выразителем этой романтической линии, которая параллельно складывалась и в литературе на рубеже оттепельных декад — в романах «Не хлебом единым» (1956) Владимира Дудинцева4 и «Иду на грозу» (1961) Даниила Гранина, в рассказе «За проходной» (1961) И. Грековой (литературный псевдоним математика Елены Вентцель5).
Я иду в неизвестность — Михаил Ромм и «9 дней одного года»
Не сказать, что в этой интерпретации мир науки оказался оторванным от жизни. Жизнь не переставала быть горизонтом науки: все-таки образцовые оттепельные ученые были не теоретиками, а испытателями и изобретателями. От жизни — нет, но точно — от ее повседневности. Герои Ромма обитают в разреженных пространствах, которые с порога заявляют о своей несоотнесенности с бытом. НИИ — закрытый город, которого еще не существует на карте (этот образ, уже с ироничным оттенком, разовьют братья Стругацкие в повести «Понедельник начинается в субботу» (1965)), комплекс футуристических зданий с глухими катакомбами. Московская больница, в которую после облучения попадает Митя, похожа на античный храм — с видом на сталинскую высотку; ужинают коллеги в престижном ресторане «Арагви», отмечают свадьбу в комнате с зеркальным потолком, а живут в квартире, которая, как чутко отметила Виктория Сафронова, как-то подозрительно и ненатурально пуста6, словно келья.

Но совсем в других пространствах бывает героиня Баранской: ее НИИ конца шестидесятых — это тесные коридоры, в которых не разойтись с неприятным коллегой, толкотня в кабинете, очереди за мясом и порошком в обеденный перерыв. О такой рутине не расскажешь с восторженной интонацией, поэтому и описываются рабочие отношения какими-то заурядными, неприятно занозящими словами: «просунуть», «пролезть», «прыгаем перед нашей лаборанткой» (20). Но главное — профессиональное уже не просто соотносится с жизнью, оно с ней слипается, попросту тонет в быте семьи, только что получившей квартиру в новостроечном московском районе:
«Пять минут восьмого, и, конечно, я бегу. Издали, со своей горки я вижу, как быстро растет очередь на автобус, и лечу, взмахивая руками, чтоб не упасть на скользкой тропке. Автобусы подходят полные, сядут человек пять из очереди, потом кинутся несколько смельчаков из хвоста, кто-то везучий успевает ухватиться за поручень, автобус вспыхнет, взревет и тронется, а из дверей еще долго торчит нога или портфель. Сегодня я среди смельчаков… Раскатываюсь по льду, прыгаю и хватаюсь… Когда мы утрясаемся немного, мне удается вытащить из сумки «Юность»… Читаю даже на эскалаторе и кончаю последнюю страничку на автобусной остановке у Донского. В институт я успеваю вовремя» (34–35)
В мире Баранской Оля и Дима без взаимного сопротивления обсудили бы качество гречневой каши, но Митя от Лелиного вопроса отмахивается. В его вычищенных пространствах «великие слова» пока что уместнее, даром что «Девять дней одного года» — оттепельное кино, которому писатель Виктор Некрасов завещал говорить по-простому7. Но получается так:
— Нет, Илюш, мне нужно закончить то, что начато.
— Что такое «нужно»? Кому это твое «нужно»?
— Человечеству. Это тебя устраивает?
После гибели наставника Гусев воспринимается коллегами как отчаянный гений и невольно строит рабочие отношения на старый манер — строго вертикально. В НИИ, где трудится героиня Баранской, уже нет непогрешимых авторитетов: никакой Гусев там не работает и работать, наверное, не смог бы. Есть пожилая сотрудница Марья Матвеевна, которую коллеги слегка сторонятся: «Мы считаем ее старой идеалисткой: нам кажется, что она несколько… абстрагировалась, что ли. Обычная жизнь ей просто незнакома — она парит над нею высоко, как птица» (28). С такой, конечно, не обсудишь поход в парикмахерскую и не постоишь в очереди за «Лотосом». Профессионал-идеалист теперь кажется не просто «другим» — скорее, чуждым.

В сцене, где Гусев с Лелей опаздывают на службу, можно все-таки увидеть коридоры, по которым, пожалуй, могли бы ходить персонажи Баранской: с объявлением о наборе в группу танцоров-любителей, с анонсом мероприятий месткома (впрочем, их на доске как-то неправдоподобно мало). Гусев следует по этим коридорам целеустремленно, не глядя по сторонам и как-то по-чапаевски отмахиваясь от бюрократических напоминаний о парткоме, ученом совете и беседе, не сулящей ничего важного. В жизни Оли такой чепухи предостаточно. Ее НИИ уже усвоил формализованный язык политических ритуалов, и не стало человека, которому разрешили бы демонстративно ими манкировать, не отказавшись при этом от других профессиональных амбиций. И Оля наедине с подругами пародирует казенную речь: «Товарищи! Дайте слово многодетной матери… Вызываю всех на соревнование и надеюсь, что вы побьете меня как по количеству, так и по качеству продукции! » (38) — и спешит отсидеть унылые политзанятия:
— Иду-иду. Скажи хоть, о чем вы там говорите?
— О неграх, — бросает Люська, вылетая за дверь (61).
(читай — о характере противоречий в классовом обществе в условиях капитализма)
* * *
Философия работы в фильме Ромма и в повести Баранской — это контраст сверхчеловеческого и слишком человеческого, «глубин галактики» с «конторкой». И кажется, что в этом противостоянии романтики ранних и рутины поздних шестидесятых нет безусловного победителя — везде своя правда и свои уязвимости.
В повести Василия Аксенова «Коллеги» один из героев откликается на рассуждения товарища о профессии как гражданском долге: «Ух как мне это надоело! Вся эта трепология, все эти высокие словеса. Их произносит великое множество идеалистов вроде тебя, но и тысячи мерзавцев тоже». Понятно, что так «дети ХХ съезда» дают отповедь бывшим партийным вождям, от которых им, в силу возраста, легко откреститься. Идейно в ряд таких же произведений новой эпохи критики записывали и фильм Ромма: скажем, редактор «Искусства кино» Людмила Погожева представляла «Девять дней одного года» как результат размышлений, «которые произошли в самой нашей жизни после ХХ съезда КПСС»8. Но видно, что Гусев успел приобщиться к науке в сталинскую эпоху, и хотя всякий раз он старается отделить нынешние великие и светлые планы от бремени «тех далеких времен», его собеседники продолжают осторожно подвергать сомнению и общую концепцию «мирного атома», и выбор самого ученого: жертвовать собой во имя науки, личным во имя всеобщего. Чистый идеализм, воплощением которого Гусев становится, и вправду не требует подчинения от других, опираясь исключительно на внутренний императив, но это не отменяет его старорежимной суровости — пусть и по отношению исключительно к самому себе.
В год выхода фильма киновед Вера Шитова поместила работу Ромма в контекст оттепельного, пост-сталинского кино, призванного освоить наконец «целину ежедневной жизни». Но верно оговорилась: этот фильм — «крупное произведение», которое «возвышается над средним уровнем»9. И было в этом возвышении, как и в главном герое, не только достоинство, но и определенная косность, тяжеловесность. Восемь из девяти гусевских дней — все же слишком особые, как раз бегущие простого каждодневного опыта. И только один, Лелин день, — как «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына, «Первый день нового года» Анатолия Гладилина, или «День солнца и дождя» (реж. Виктор Соколов, 1968) и «Три дня Виктора Чернышова» (реж. Марк Осепьян, 1968) — возможно, вопреки режиссерскому замыслу предвосхищает так полюбившееся шестидесятым бытовое времяисчисление.
Бескомпромиссность Гусева побеждает только на первый взгляд. Фильм «Девять дней одного года» интересен именно потому, что не монолитен — слишком много в нем червоточин, образов, идущих вразрез с однозначным вердиктом. О ленте писали: «Ее мог бы поставить режиссер молодого поколения, а поставил Ромм…»10. И пишут в наши дни: «Ромм [тогда] мечтает снять современную картину о современном человеке. Такой фильм, который мог бы понравиться его студентам»11. Но присмотревшись к другим знаковым лентам оттепели, которые сняли как раз роммовские студенты, думаешь: у них Леля наверняка выбрала бы Илью (Иннокентий Смоктуновский). У Ильи, в отличие от его визави, «характер легкого для обычной жизни человека»12. Верного этой бедовой паре друга, по-кошачьи пластичного, раскованного, остроумного, уютно носящего на одних плечах щегольский плащ, способного доставить в Сибирь флакон модных духов. «Митя, посмотри в мою сторону… Не хочет. А Илья посмотрит». Ох, еще как. Он здесь — будущий герой поздней оттепели, который предпочтет выходу на авансцену фоновую партию взглядов и жестов.

Фильм Ромма следовал ритму современности именно потому, что исподволь прощался с Гусевым. Выжили в нем персонажи Смоктуновского и Лавровой, и эпоха поддалась их мягкому, но настойчивому спросу на приватность и простоту. К выходу «Недели как недели» День превратился в день, Человек — в человека, Наука — в науку, а Миссия стала рутиной.
Тут, впрочем, уже виднеется другая крайность: к концу десятилетия долгожданное «личное» показывают настолько безличным, что от нетребовательной казенной службы хочется вернуться обратно к идеям. Повесть Баранской прерывается на этой ноте — на полуслове незавершенного диалога. Дима осторожно делится с Олей картинами привидевшейся ему «разумно устроенной жизни» (84). Отлитой по буржуазным стандартам — с женой-домохозяйкой и мужем, который работает в полную силу исключительно во имя семейного достатка. Мечтавшая о домашнем уюте Леля, возможно, на первых порах и приняла бы такое, но Оля, пресытившись катанием с горки и совместными походами в прачечную, этот сценарий отвергает с категоричностью. Побуждая читателя перелистать повесть, чтобы помочь ей найти аргумент — намек на достойную трудовую задачу, что пробивается сквозь сор повседневной суеты.
И такая находится — в пересказе разговора с коллегой:
«Я призналась, что мечтала попасть в другую лабораторию. Люся посмеялась: «Молодежь хитрая, все хотят работать на космос, а кто же земную нашу жизнь будет устраивать?» А потом вдруг спросила: «А вы никогда не жили в доме, где людям на головы льются нечистоты из старых ржавых труб и проваливаются потолки?» Выяснилось, что раньше мы обе жили именно в таких домах. Только я, должно быть, не очень над этим задумывалась» (30)
Вот и новая профессиональная философия: работать не ради будущего, а для настоящего. Вскользь здесь действительно проговаривается важный аспект последовавшей за шестидесятыми эпохи — и вправду необычайно чувствительной к «земной жизни», отчего современниками она часто порицалась за мещанство, а потомками стала необычайно любима как уютный объект ностальгии. Но в повести Баранской дни, когда из колеи выводит оторвавшийся крючок лифчика, уже провоцируют мучительную в своей бесприютности тоску. Не только по времени, которого не хватает, чтобы этот крючок пришить, но и по эпохе других, более волнующих полуночных переживаний. О каком-нибудь Гусеве, о таинственных модернистских НИИ, о мирном атоме, наконец:
«Среди ночи я просыпаюсь, не знаю отчего. Мне как-то тревожно… Ребята вздыхают, причмокивают и опять посапывают — спокойно, уютно. Что же тревожит меня? Не знаю. Я лежу на спине с открытыми глазами. Лежу и вслушиваюсь в тишину. Вздыхают трубы отопления. У верхних соседей тикают стенные часы«…(86)
Так какая работа в итоге была идеалом шестидесятых? Оба варианта на полюсах эпохи в ее дух не вполне попадают: с одной стороны раздается слишком громкая речь, которой не хватает доверия к «течению жизни», с другой — наползает слишком плотный, уже успевший наскучить быт, к которому герои больше не чувствуют никакой «обостренной нежности»13.
Возможно, по-настоящему новое право, наконец-то завоеванное шестидесятником, — иногда не работать вовсе. Слегка по-богемному, немножко по-детски. Хорошая прогулка — как в «Я шагаю по Москве» или в «Дне солнца и дождя» — явно предпочтительней дел, которые на нее променяли. Так, во всяком случае, утверждал один из персонажей «Коллег»: «Конечно, хорошо, когда работа интересная, но не она главное в жизни человека». То же отстукивали на машинке герои «Июльского дождя».
О том же, в конце концов, вздыхает Оля, единственный раз за неделю позволив себе по-шестидесятнически сойти с проторенной дороги. В среду у Оли была новая стрижка, пешая прогулка до дома, воспоминания о волшебном отпуске в Алупке, вечерний секс и не заведенный будильник. Но «Неделя как неделя» уже на пороге нового, не слишком привечающего романтиков десятилетия, где законы повседневности неумолимы — за прекрасный день пришлось расплатиться паршивым, как похмельем за внеурочный бокал.

- Страницы в скобках указываются по изданию: Баранская Н. Неделя как неделя. М.: Носорог, 2026.
- Нестеренко М. Семь дней одного года // Неделя как неделя. М.: Носорог, 2026. С. 12.
- Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. М.: Corpus, 2023. Александр Генис признан иноагентом.
- Характерно, что другой роман Дудинцева о принципиальных ученых-идеалистах «Белые одежды» будет готов к 1967 году, но к публикации его уже не примут – времена изменились.
- Забавно, что по сюжету ее научную статью, опубликованную под настоящим именем, как раз читает муж героини в книге «Неделя как неделя» (с. 86).
- Сафронова В. Я иду в неизвестность – Михаил Ромм и «9 дней одного года»
- Некрасов В. Слова «великие» и простые // Искусство кино. 1959. № 5. С. 55-61.
- Погожева Л. Полтора часа размышлений // Искусство кино. 1962. № 4. С. 3.
- Шитова В. Девять фильмов одного года // Искусство кино. 1962. № 11. С. 67-68.
- Зоркая Н. Печать времени // Чапаев. Кино и история
- Сафронова В. Я иду в неизвестность – Михаил Ромм и «9 дней одного года»
- Погожева Л. Полтора часа размышлений // Искусство кино. 1962. № 4. С. 7.
- Такие определения шестидесятнического духа были предложены Евгением Марголитом. Марголит Е. 60-е: роман с реальностью // Марголит Е. В ожидании ответа. М.: Rosebud Publishing, 2019. С. 293-299.