18+

Подписка на журнал «Сеанс»

31 ДЕКАБРЯ, 2012 // Хроника

Итоги 2012: Аглая Чечот

«Сеанс» подводит итоги года. Субъективно о том, что было в этом году важно, или хотя бы казалось важным.

«Фауст». Реж. Александр Сокуров, 2011

«Фауст» Сокурова

Открыв свою грандиозную картину крупным планом мертвого детородного органа, сразу ставшего добычей свободолюбивой кинокритики, Сокуров одновременно и снизошел до требований времени, и указал этому времени его место: ледяной бункер, анатомический кабинетик, братская могила, вонючий нужник эпохи накопления капитала. И деньги, деньги. И женщины, на которых, правда, уже не стоит. Вязкий, где-то неприятный, а где-то великий и прозрачный (например, сцена похорон и первого прикосновения) — фильм и, правда, вырос из внимательного, но все-таки еретического чтения Гете, которого авторы вслед за Фаустом, волюнтаристски толкующим Святое Писание, читают по диагонали. В этом нет ничего плохого, таков был запрос времени, для которого «Фауст» — это тоталитарно окрашенный комикс про мегаломана, строящего свой Дахау или Дау, а не многоцветная книга духа. И хоть Сокуров разбередил в «Фаусте» не одну свою ноющую рану (про сокуровский Кавказ как сюжет фильма хорошо написал Владимир Гильманов), самый интеллектуальный фильм последних двух лет — при всей своей сложности — оставляет ощущение метафизического тупика. Трагедии нет: Ростовщик уползет в свою конуру, чтобы сушить сухари, Маргарита постирает панталоны и найдет себе нового хахаля, а Фауст либо окончательно растворится в ледяной мороси, либо станет очередным креативным фюрером. Тягостная драма утраты, в первом кадре которой Сокуров изобразил не что иное, как снятие с креста.

Алексей Балабанов

«Я тоже хочу»: Балабанов на снегу

Был закончен и выпущен в прокат фильм «Я тоже хочу», о котором мы уже неприлично много писали . Картина делалась так трудно и тревожно, а ее судьба оказалась счастливой: Балабанов побывал на Венецианском фестивале, а потом ему дали спецприз молодых кинокритиков, дружно назначивших фильм главным событием года в обход Сигарева. Жуткие и прекрасные кадры зимних съемок становятся хроникой, иссякла магия «последнего фильма», и вот уже сам Алексей Октябринович рассказывает про байопик о молодом Сталине. Почему не Путин? Тоже хочу.
Новый замысел Балабанова уже всколыхнул сеть, тогда как «Я тоже хочу» проходит под какой угодно рубрикой — притча, исповедь, документальное кино, первое цифровое кино Балабанова — но только не остро-политической. Странно для фильма, который создавался в разгар протестного движения и в котором есть церковь, положительный православный рок-музыкант, бандит, взыскующий индульгенций, алкоголик и несчастный немой пенсионер, которого перекладывают из лэндкрузера в могилу как тряпичную куколку. Вот она — другая Россия, а это ее герои. Все люди симпатичные, неглупые, русские. И среди них — сам Балабанов, больше похожий в кадре на местного забулдыгу, чем на члена академии. Но почему-то этот факт проходит мимо СМИ, которые пишут обо всем —— кроме этих героев, которые, как брейгелевские слепые (привет «Меланхолии») бредут по снегу, и вряд ли когда-нибудь добредут до Болотной.

Балабанов отрицает сатиру на церковь в интервью «Афише», но ему никто не верит. А ведь при известном угле зрения в «Я тоже хочу» можно увидеть и «духовку», и отдающий петербургским провинциализмом побег от реальности, и эстетический эскапизм. Но фильм Балабанова, задавшего себе несколько неприятных вопросов, почему-то воспринимается критикой в отрыве от актуальных тем, а эти неприятные вопросы — как случай личной мании режиссера, удачно подгадавшего с упадочным роуд-муви к концу света. То, что Балабанов предпочитает задавать вопросы себе, а не какому-то безымянному начальнику, — мелочь, тонущая в ежедневном потоке медиа-мира, перенасыщенного вопросами о нарушении прав и свобод. Балабанов, в отличие от многих, знает кое-что и об обязанностях. И догадывается, что если уж соберешься кого-то свергать, делать это следует не с погремушкой, а с пушкой. Сермяжно и некрасиво.

Яков Бутовский

Умер Яков Бутовский

В мае 2012 года ушел из жизни киновед Яков Леонидович Бутовский, блестящий знаток операторского искусства, автор замечательной книги об Андрее Николаевиче Москвине, которая была недавно переиздана с дополнениями и поправками. Привожу фрагмент из послесловия Наума Клеймана, которое, как мне известно, нигде не цитировалось:

«Яков Леонидович не сразу поверил, что может быть киноведом. Было у него ощущение того, что киноведение — наука святая, и он, окончивший Ленинградский институт киноинженеров, не сможет ею заниматься с должной компетентностью. Меж тем в нем как раз счастливо сочетались знания и необыкновенный, подлинно научный педантизм, которого зачастую так недостает критической вольнице…Книгой о Москвине Яков Леонидович совершил подлинный прорыв…Я знаю, какой труд вложен в каждую ее главу, знаю, как автор заставлял себя писать, боясь впасть в краснобайство, в модный „легкий“ стиль писаний про кино. И некоторая затрудненность письма тут — прежде всего, ответственность Якова Леонидовича перед словом, которое ложится на бумагу».

Город Нальчик

Закрытая киношкола в Кабардино-Балкарии

В городе Нальчик, столице Кабардино-Балкарской республики, стартовал курс молодых режиссеров, набранных несколько лет назад Сокуровым для своей «киношколы», базирующейся на факультете искусств и СМИ местного университета. Идея региональной школы родилась у мэтра под влиянием шпенглерианства и мыслей о разлагающем воздействии мегаполисов (Московской школе нового кино на заметку), поэтому за учениками Сокуров отправился на Кавказ, где племя незнакомое, дикое, младое. Амбициозный киноэксперимент, который проводит Сокуров на Северном Кавказе — а задача именно такова — создать национальную киношколу на месте — действительно интересный. Речь не идет о том, чтобы воспитать отряд высококультурных гастарбайтеров для Москвы, а о том, чтобы создать нечто там, где до этого никакой культуры, кроме народной, и не было. Сейчас самое время для промежуточного подведения итогов: прошло уже два года, и студенты Сокурова успели поучаствовать в перезаписи «Фауста» и снять по одной короткометражке — не где-нибудь, а в декорациях «горного фильма»; Приэльбрусье и Черекское ущелье — эти жемчужины советского туризма — в ста километрах от Нальчика. Сам город представляет собой богатую натуру. Для начинающего кинематографиста — даже слишком богатую. Тут и заброшенные ансамбли величественной сталинской архитектуры, и кипучий местный рынок, и горбатые улочки, по которым, прижавшись к земле, ходят кабардинки и чеченки. По утрам, когда небо ясное, видны горы — они встают в проеме проспектов — холодные и чужие. Своих учеников Сокуров тщательно охраняет от взглядов столичных писак, поэтому, чтобы попасть туда, придется постараться.

Арно Брекер

Монография Ивана Чечота о любимом скульпторе Гитлера

В 2013 году издательство «Сеанс» собирается заняться изданием монографии Ивана Чечота об Арно Брекере. Это первое фундаментальное сочинение о Брекере на русском языке, которое будет иллюстрировано уникальными фотографиями, предоставленными архивом Музея Арно Брекера в замке Нервених. Иван Дмитриевич Чечот широко известен в узких кругах своим презрительным отношением ко всякого рода публикациям, поэтому решение о подготовке рукописи к печати по праву может считаться событием этого года. Чтобы убедить недоверчивого читателя в реальности свершившегося, публикуем небольшой отрывок из книги.

«С конца восьмидесятых годов Тимур Новиков стал проповедовать в Петербурге неоакадемизм. Произошло окончательное падение советской власти. Художники получили возможность не только свободно выбирать себе кумиров, но и свободно приписывать им любое содержание. Возникла мода на сталинское искусство, связанная с соц-артом и не только. За прошедшие годы я несколько раз слышал от Новикова имя Брекера вместе с именами Фон Глоддена, Пьера и Жиля, Глазунова, Бёклина, Аникушина, Самохвалова, — художников, представляющих ценность в борьбе за восстановление Традиции. Здесь не место излагать и анализировать доктрину нео-академизма. Скажу только, что Брекер заслуживает в устах Новикова таких превосходных степеней и определений как «светоч традиции», «мастер красоты», «исключительный талант». Не любя слово постмодернизм, Новиков, тем не менее, как типичный художник-симуляционист видит в Брекере живую опору для постмодернистской стратегии, ценит его огромный провокационный потенциал. Это, так сказать, «тайное оружие» постмодерна или, что почти что одно и то же, — старинной традиции риторического изобразительного искусства, восходящего к античности. С этого момента, когда Брекер стал фигурировать в языке петербургской тусовки, когда поднялась мода на всё таинственно-реакционное, и Курёхин сблизился с А.Дугиным, а позднее пошли слухи о каких-то тайных сговорах Новой академии изящных искусств с Российской академией художеств в лице её президента, коммерческого авангардиста и государственника Церетели, и всё это «в присутствии» такого концепта как «Художественная воля» А.Хлобыстина, я заинтересовался Брекером вплотную и как исторической фигурой, и как нашим современником.

Именно Новиков сказал мне, что где-то под Кёльном есть музей Брекера. Летом 1998 г. мне удалось его посетить. До этого же я впервые увидел две скульптуры Брекера, украшающие здание дворца гимнастики на Олимпийском стадионе в Берлине. До самого последнего времени к этому зданию нельзя было подойти, так как там было расквартировано командование британских вооружённых сил. В Музее европейского искусства в замке Нервених, то есть в музее Брекера, в гостях у его директора Джо Боденштейна меня поразило отсутствие атмосферы строгости и принципиальности, которую можно было бы ожидать в музее, исповедующем «консервативную идеологию». Скорее, эта атмосфера встречается в некоторых музеях и галереях современного искусства, где и стерильно белый цвет стен, и язык, и строгий чёрный костюм сотрудников, и серьёзность, написанная на лицах всех, кто принимает участие в общем деле, — всё создаёт настроение значительности и многозначительности. Здесь же, у Брекера, было совсем другое: чуть старомодный уют барской квартиры, некоторая неприбранность и в то же время роскошь, атмосфера гедонизма и мистификации (чего стоит хотя бы орден Александра Великого). Нигде не чувствуется никакой доктрины и менторского пафоса. Скульптуры Брекера не столько экспонируются, сколько просто расставлены вперемежку с произведениями других художников среди старинной и современной мебели и экзотических «сувениров». Полное отсутствие атмосферы храма Скульптуры или Искусства. Зато ощутим отчётливый привкус галереи, которая торгует, издаёт, объявляет подписки, устраивает вернисажи и приёмы. Дородный господин директор суетился, между делом рассказывая о музее и Брекере. Ему помогает молодой очень красивый чернокожий человек в джинсах и потрёпанной куртке, его зовут Бертрам. Во всём приятное ощущение свободы, артистизма и деловитости. Рассматривая фотографии Брекера с моделями, снимки гостей замка, обнаруживаешь странное смешение старцев и юношей, спортсменов и аристократов, дипломатов и артистов, а также французов, малайцев, балерунов, политических деятелей, публицистов и финансовых тузов, представителей местного бюргерства: удивительное, пьянящее сращение богемы самого высокого разбора с властью («на отдыхе») и частично бизнесом («на досуге»). В музее Брекера, где собраны его главные произведения периода национал-социализма или, как здесь говорят, «классического периода», при всём желании невозможно учуять никаких неприятных политических запахов — ни примитивного антисемитизма, ни нео-нацизма, ни ксенофобии. Напротив, не только в названии музея, но и в атмосфере дома ощутимы европеизм и космополитизм, пестрота и плюрализм. Если красив негр — значит и он прекрасен, — говорил Брекер в старости. Однако по ряду мелких деталей можно догадаться, что не всё в музее идёт так хорошо, как хотелось бы, а в незначительности, безобидности произведений современных художников, близких к музею, чувствуется усталость идеи, отсутствие большой перспективы. Отстаивать консервативные европейские идеалы трудно на платформе политического индифферентизма, да и самое яркое время романтического неоконсерватизма, похоже, уже миновало. Перестал выходить в США журнал общества Брекера «Прометей», улеглась музейная дискуссия об искусстве Третьего Рейха. Правда, почти ежегодно «левые силы», как их называет Боденштейн, устраивают демонстрацию протеста перед окнами замка, скандируя «Наци раус!» и «Но пасаран!». Кто-то измазывает скульптуры краской, но могучий берберский лев отпугивает разбушевавшихся «модернистов». Его раскрытая пасть действительно наводит неподдельный ужас на всякого, кто приближается к замку. «Искусство сопротивления — это мы», — совершенно серьёзно говорит Боденштейн. Главный враг — политкорректность, узкая и односторонняя политизированность мышления, восходящая к 1968 году несвобода и политическое жеманство. «Но мы боремся также и со скукой, за утверждение духа аристократизма и изящества». В то же время, замок Нервених объявляет войну дилетантизму, в смысле невладения современными художниками традиционными техниками изображения…«

А также: «Железное небо», «Luther mit dem Schwan:Tod und Verklärung eines großen Mannes», Пестрый ряд Ганса Шаруна в Инстербурге, две новых станции метрополитена в Купчино


 

поддержать
seance
Чапаев
Библио
Потенциал
СОфичка
Осколки
БокОБок
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»