18+
15 МАРТА, 2012 // Блог

Позови меня, небо

Закончился первый, зимний этап съемок нового фильма Алексея Балабанова «Я тоже хочу». «Сеанс» выехал на место событий, вооруженный камерами и диктофонами. Мы публикуем репортаж Аглаи Чечот со съемочной площадки.

Фото: Аглая Чечот, 2012

Человек в поношенной кожаной куртке и спортивной кофте сидит под стенами падающей колокольни. Вертит головой в шапке, поправляет длинным скрюченным пальцем съезжающие на гоголевский нос очки. Несколько раз косится в сторону портфеля, в котором, кажется, припрятан малек водки и написанный от руки сценарий. Говорит что-то долго присевшему рядом и чем-то расстроенному молодцу в дубленке и нарядных валенках и вдруг складывается пополам, как от удара под дых, и, открыв черный рот, падает лицом в снег.

Через пару минут со всех сторон набегут гримеры, костюмеры, ассистенты, «люди» — как их скептически величает Балабанов. Сгруппируются вокруг тела бестолковой кучкой. Из-за спин раздастся хриплое и требовательное: «Саша Симонов, у нас было?» С другого конца площадки голос, в котором звучит металл, скупо отрежет: «Было». Человек встанет на разъезжающихся ногах и, отмахнувшись от докучливой помощи, пойдет к плейбэку как к буфету.

Фото: Аглая Чечот, 2012

Алексей Октябринович играет теперь на том поле, куда никому кроме него хода нет. И хоть он и повторяет, что кино — искусство коллективное, его команды адресованы скорее кому-то третьему, чем рассредоточившейся по ледяной пустоши съемочной группе. Из нескольких дублей, снятых в деревне Шексна Вологодской области, он с азартом монтирует собственную смерть.

После «Кочегара», немой криминальной драмы с персонажем альтер-эго, в которой Балабанов уже один раз отдал концы с видом на пылающий экран кочегарки, казалось бы, говорить больше не о чем. Определив свое место где-то глубоко в подполье художественного процесса, а кино куда-то за черту добра и зла, Балабанов признался, что продолжать в том же духе ему западло и разделался со своим бэкграундом старым добрым методом кровопускания. Но все-таки в этом черном попурри было больше литературы, чем исповеди: крепко сбитый сюжет «Кочегара» смоделировал картину мира, в которой все недостойно равны и заслуженно смертны. Он не обещал ничего впереди и потухал вместе с финальными титрами. Но оказалось, что этот четкий пацанский расклад все-таки никак не может устроить Балабанова, который, хоть и водит дружбу с бандитами, умеет отличить божий дар от яичницы.

Фото: Аглая Чечот, 2012

Деревня Еськи Бежецкого района, постапокалиптическое селение о двух столбах, и остров-призрак на Вологодчине, куда режиссер отправил искать счастья квартет из рок-музыканта, бандита, его подшитого товарища и хлебнувшей горя юной проститутки в новом фильме «Я тоже хочу» — места заповедные и пустынные, как после ядерного взрыва. В сотне километров намоленные Углич и Суздаль, но малиновый звон досюда не долетает. Съездив летом дозором по древнерусским святыням, чтобы обвенчаться со своей женой, художником по костюмам Надеждой Васильевой, Балабанов и придумал православное роуд-муви, в котором каждому достается по заслугам.

Узнав о том, что где-то в захолустье есть чудо-колокольня, прибирающая всех, кому больше нечего ловить на этой земле, разношерстная, но фанатичная в своем желании поскорее отправиться на тот свет компания садится в бандитский джип, зарядив в проигрыватель пластинки сладкоголосой юности. То, что не всем из них подфартит угодить прямиком в рай, понятно сразу: «долгая дорога бескайфовая» просто-таки усеяна трупами давших дуба еще в пути, без всякого потустороннего соизволения.

Фото: Аглая Чечот, 2012

Столько жмуров у Балабанова еще не было: статисты и манекены, они разбросаны по сугробам как жуткий гарнир на картинах немецких экспрессионистов. От этих инферно никуда не деться и днем: бледными загримированными стайками они топчутся на кухне, на площадке и даже в церковном приделе, где на фоне полусмытых цветных фресок снимаются финальные сцены. Не узнав в спотыкающемся рядом, упакованном в гипс человеке режиссера «Брата» и «Груза-200» этот деревенский утиль посылает его на х** без суда и следствия. Радует только одно: согласно табелю о рангах, присутствующему в любой притче, горний мир посылает их по тому же адресу с ответной нежностью.

Фото: Аглая Чечот, 2012

У Бога в балабановском сценарии своя поляна и он пасет ее без перерыва на обед. Непрезентабельная с виду колокольня, накренившаяся не хуже Пизанской башни (жители Шексны могли бы подняться на печати аналогичных открыток) функционирует как социальный лифт: хороших берет, не определившихся отправляет погулять еще. Оделив каждого из героев по справедливости, Балабанов и себя не обидел. Он появится в фильме всего на несколько минут в эпизодической роли, но эти минуты напишут эпилог к истории самых серьезных режиссерских амбиций. Увидев, как изъеденный болезнями Балабанов репетирует свое salto mortale, фон Триер перестал бы снимать кино. Потому что к искусству с его узким культом только самого себя этот подвиг покаяния, не вписывающийся ни в одну номинацию Каннского фестиваля, уже имеет мало отношения. «Я творю все новое» — мог бы вслед за другим пионером сказать Балабанов, если бы его диагноз себе был бы не так категоричен.

Фото: Аглая Чечот, 2012

Сказать, что «Я тоже хочу» — кино очень личное, значит не сказать ничего. И дело даже не в том, что за макабрическими репликами маячит привет с Кармадона, а в роли отрока, указующего путь к мистической звоннице, Балабанов снял своего сына Петю, унаследовавшего характерную отцовскую пластику. Соединив почти нравоучительный финал с детским самодурством, густо прослоенным музыкой Лени Федорова, страсть рокера с объективностью проповедника, Балабанов взял последний форпост, за которым можно быть только серьезным. Серьезным, как дети. Как показывает русская история, нет ничего опаснее для «проклятого поэта».

Фото: Аглая Чечот, 2012

Кажется, что на площадке все понимают, в какую игру они ввязались. Судя по тронутым энтузиазмом лицам актеров, они все готовы к тому, чтобы их забрали. Алиса Шитикова, играющая героиню, шляется по морозу с ободранными в кровь ногами, которые она поранила, бегая в чем мать родила по скользкому насту. Похожая скорее на студентку, свалившую с лекций на инди-рок вечеринку, она сидит в социальных сетях и пачками глотает обезболивающее. «Фашисты», — устало бросает Надежда Васильева режиссеру и оператору, но сама девушка улыбается чему-то понятному одной ей и Балабанову. Спевший в кадре песню про «злое похмелье» Олег Гаркуша меряет площадку аршинными шагами и иногда, когда никто не видит, радостно подпрыгивает. Пытливо изучают фрески на библейские сюжеты «киллер» Мосин и «Бизон» Матвеев. Сам Алексей Октябринович, люто ненавидящий слова «караван», «обед» и «выходной», если не работает, то не вылезает из машины. С действительностью, которая на всякое «хочу» находит фигу в кармане, его примиряет только магнитола.

Единственное, что беспокоит его по-настоящему в эти редкие часы отдыха, так это то, что некто, кому он не хочет передоверить такой важный эпизод, как собственная кончина, может опередить его на несколько монтажных склеек.

Коммивояжер
Бок-о-бок
Шерлок Кино ТВ
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»