18+
// Портрет

Сокуров о Вайде: «Он был моим собеседником»

Два года назад не стало Анджея Вайды. В польском номере журнала «Сеанс» фигура Вайды — автора и учителя, оказывавшего наибольшее и продолжительное влияние на кинематографическую среду Польши — возникает на многих страницах. Мы публикуем слова Александра Сокурова о Вайде, которые также вошли в этот номер.

Анджей Вайда на съемках фильма «Поколение». 1954 год

 

Однажды, когда я лежал в больнице после тяжелой операции на глаза, раздался телефонный звонок. Мне нельзя было ни смотреть, ни двигаться, ни даже говорить, но мне все-таки принесли трубку, и я услышал голос Анджея Вайды. Он говорил по-русски, сказал, что перезвонит вечером, когда в Берлине будет проходить церемония награждения[1]. Я тогда был далек от этого всего: главный вопрос, который меня волновал в тот момент, — буду я видеть или нет. Но его звонок вселил в меня странную легкость — мне сразу стало лучше от того, что он обо мне подумал. Вечером он снова позвонил. Шла трансляция церемонии. А после перезвонил еще раз, и наутро мои боли ушли. Тогда его голос — певучий, с какой-то особенной интонацией — был для меня спасением. Я не ждал такого внимания, а он был на него способен.

Новость о его смерти погрузила меня в состояние тоски. Он был моим собеседником. Он был учителем. Но кроме того, был практиком. Он не был самодовольным всезнайкой, обладал талантом видеть свои системные ошибки и преодолевать их. Помню, как он вглядывался в лицо собеседника. Его поразительную доброту, поразительное умение и желание слушать.

 

 

Последний раз я виделся с ним незадолго до его смерти. Я был у него с Натальей Пантюшковой, когда разрабатывал свой «польский замысел». Вайда даже помогал нам в поисках сценариста. И вот в день нашего отлета он попросил нас заехать к нему. И мы оказались в его небольшом домике с садом. Скромном, уютном. Он ценил деликатность и лаконизм. До этого мы не виделись полтора-два года. И теперь он уже сидел в коляске. Хотя и в таком положении он сохранял завидную подвижность — не было никакого ощущения, что ему столько лет, что жизнь его угасает. Мы много говорили о фильме, который он начал снимать. Он задавал вопросы по тонкостям технологии, по работе с массовкой. Я вспомнил, как когда-то он расспрашивал меня о «Катыни», и я обмолвился, что на большом экране массовые сцены мне показались очень искусственными, в том числе по актерской работе. Я сказал это ему, и вдруг внутри все похолодело — так же не делают! Зачем я? А он как-то очень горячо с этим согласился. Потом добавил от себя еще что-то о недостатках «Катыни». У него не было комплексов. Он был человеком огромного художественного дарования и профессионализма. И вот теперь мы говорили о массовых сценах в новом фильме, о том, как избежать этой искусственности. Он рассказывал о декорациях и атмосфере, о взаимоотношениях между героями, о том, как он будет ставить свет, делать грим. Я спрашивал о том, как он набирал актеров, как добивался от них понимания. Ведь в кино пришло поколение, которое не застало тоталитарного режима, они не чувствуют эту атмосферу, не знают ее. Его это беспокоило. О предстоящей работе он говорил: «Это будут большие, тяжелые ступени».

 

 

Он учил каждым своим словом, но никогда не говорил о том, что у него можно чему-то научиться. Ему казалось, что учиться должен он. Это просто вежливость, конечно. Я счастлив, что могу назвать его своим учителем. Я не помню, какой фильм Вайды я увидел первым. Я воспринимал его кино не фильмами. Я пил его как воду. Все не мог насытиться его динамикой, энергетикой. Например, «Все на продажу». Конечно, это очень формальная, очень режиссерская картина, но такую картину невозможно сделать, если у тебя нет предтечи. Откуда эта свежесть? Поляки по способу передачи эмоций, по скорости перехода из одного состояния в другое очень близки русскому характеру. Эта скорость определяет и Вайду. Посмотрите, какой честный и чистый у него монтаж. В нем нет особых подтекстов, как у той же французской новой волны. Мимо моды Вайда пролетел как ангел. Ничто его не коснулось, он не болел этими болезнями. Разве что польской болезнью «историзма». Да, он не мог погружаться в глубинные взаимоотношения людей, как тот же Бергман. Он не был в той степени религиозен. Он был социален, был на переднем крае, жил на кухне, где все время что-то жарилось, в то время как Бергман мог позволить себе уйти в гостиную или даже в сад. Его не волновало, что происходит в замке, пока речь не заходила о вопросах налогообложения. Тогда он мог вспыхнуть, уехать из страны. А вот Вайда не мог быть вне Польши. Сюжеты его рождались из польской реальности. Когда мы с ним встретились последний раз, был теплый день, мы пили чай, разговаривали. Я не думал, что это последняя встреча. Не было чувства, что его энергетика уходит. Человеку честному и чистому с возрастом часто дается еще что-то, что не позволяет душе затухать.

 

Записал Василий Степанов.

 



[1] В 2003 году на Берлинском международном фестивале А. Сокурову была присуждена «Премия Свободы», учрежденная Анджеем Вайдой и компанией «Филип Моррис». — Примеч. ред.

Panahi
Subscribe2018
Чапаев
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2018 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»