Это другое дерево — «Молчаливый друг» Ильдико Эньеди
В российский прокат выходит удивительный фильм Ильдико Эньеди, закрывавший в прошлом году Венецианский кинофестиваль. О деревьях, времени и созвучиях в «Молчаливом друге» пишет Василий Степанов.
В «Нимфоманке» Ларса фон Триера папа рассказывал Джо, что зимой, когда опадает листва, обнаженные деревья — прямые и кривые, прочные и увечные, — становятся похожи на человеческие души. И если долго искать, то однажды обязательно обнаружишь среди деревьев самого себя. Свое дерево.
«Я знаю, мое дерево не проживет и недели»
— пел Цой.
«Я такое дерево»
— декламировал Микаэл Таривердиев в своей поразительной пластинке с композициями на стихи Григория Поженяна.
Ильдико Эньеди в «Молчаливом друге» ведет рассказ с похожих позиций — он тоже о деревьях и людях, а еще о времени и, как бы высокопарно это ни звучало, о душе мира. На счастье Эньеди избавляет своего зрителя от чрезмерного трагизма и даже пафоса.
Просто поэзия всегда поливает цветы
Ее новый фильм отрицает финал как концепцию. Кажется, досмотрев его до точки, его несложно было бы посмотреть снова задом наперед, внушительный хронометраж легко сжимается и растягивается, не боясь пауз и многоточий. Длинный, почти на два с половиной часа — фильм включает в себя с дюжину второстепенных персонажей-людей, три временных пласта — 1908, 1972 и 2020 годы — и одного главного героя: посаженное еще в 1832 году в саду Марбургского университета дерево гинкго.
«Молчаливый друг». Реж. Ильдико Эньеди. 2025
«Молчаливый друг». Реж. Ильдико Эньеди. 2025
В 1908 под сенью гинкго будет отдыхать первая — до этого в университет принимали только мужчин — студентка Марбурга Грета. Выдержав унизительный экзамен (сама по себе эта сцена, в которой докучливые профессора рассказывают о беспорядочных половых связях в мире ботаники, — маленький шедевр), Грета перекинет мостик от флоры к кино, во время учебы она освоит еще одну не женскую профессию — займется фотографией молчаливых друзей.
«О теле и душе»: Сны о ком-то большем
В мятежном 1972-м в корнях того же заслуженного дерева переночует поэтический юноша Ханнес. Томик «Дуинских элегий» Рильке сведет его с Гундулой. Та изобретает специальную машинку для наблюдения за растениями, которые «думают о нас невесть что». Рильке в самом начале «Элегий» пишет:
«[…] В ком
нуждаться
мы
смеем?
Нет,
не в ангелах,
но и не в людях,
И уже замечают смышленые звери подчас,
Что нам
вовсе
не так
уж уютно
В мире
значений
и знаков.
Нам
остается,
быть
может,
Дерево
там,
над обрывом,
которое
мы
ежедневно
Видели
бы;
остается
дорога
вчерашнего
дня
Да прихотливая
верность
упрямой
привычки,
Которая
к нам
привязалась
и бросить
не хочет»
(пер. Владимира Микушевича)
Зная это, понимаешь, почему именно крестьянский сын Ханнес будет так ревностно ухаживать за оставленной ему на попечение комнатной геранью Гундулы. Тут дело не только в платонической, невыразимой любви к девушке. Просто поэзия всегда поливает цветы. Эньеди тоже пишет свое кино как поэму. В нем нет случайных деталей и уж точно нет случайных рифм. Здесь всё связано со всем.
И в ковидном 2020 году, когда в мощный ствол посаженного в 1832 году гинкго неизбежно упрется взгляд китайского нейрофизиолога, профессора Вонга (Тони Люн Чу-Вай) — карантин заставит его перейти от изучения младенческого сознания к попыткам понять сознание деревьев, — мозаика сложится окончательно. Половой вопрос (не без помощи зум-камео Леи Сейду), фотография, поэзия, медитация образуют единое смысловое пространство, силовое поле фильма — главный предмет, которого как будто вовсе не деревья и не идейный багаж эпохи нью-эйджа.
Время не сводится к линейке таймкода, оно то уплотняется, то скользит сквозь пальцы
Антропоцентризм устарел? Растения тоже чувствовать умеют? Ради таких трюизмов Эньеди фильмов не снимает. Тут задача помасштабнее — попытаться увидеть весь мир в одном зернышке, и не потерять это зернышко в громадном мире. Поэтому, скажем, в финальных титрах фильма два экрана занимает перечисление участвовавших в съемках растений.
В «Молчаливом друге» поражает именно это спокойное, органичное соединение и согласие масштабов. Что-то из Басё. Весна сменяет зиму, улитка ползет по гинкго, перепивший немецкого пива профессор спит на скамейке. А наверху в дупле ютится хищник. Финальный цайтрайфер-кадр, сделанный оператором Гергеем Палошем (помимо венгерских работ в его фильмографии две последние картины Роя Андерссона) так потрясающе работает, потому что подготовлен самим ходом фильма. Его конструкцией, которая подрывает представления зрителя о ходе времени.
Время не сводится к линейке таймкода, оно то уплотняется, то скользит сквозь пальцы; для каждого существа и для каждого мгновения время течет по-своему. Может, это и не поток вовсе, а дерево, ветвящееся и расползающееся в разные стороны, натыкающееся само на себя?
«Молчаливый друг». Реж. Ильдико Эньеди. 2025
«Молчаливый друг». Реж. Ильдико Эньеди. 2025
Это дерево настолько велико, что его корни и крона неизбежно проникают и в другие фильмы. Когда-то в финале «Любовного настроения» герой Тони Люна рассказывал о своих страданиях отверстию в камне и затыкал его пучком травы. Кажется, теперь эта трава подросла, чтобы поведать другому его герою свою историю.
Оглядываясь на фильмографию самой Эньеди, тянет сказать, что к этому фильму она шла с самого старта своей карьеры. Ее путь в большом кино начался в 1989 году с черно-белой мозаики «Мой XX век» («Золотая камера» Каннского фестиваля). Та витиеватая смешливая постмодернистская сказка о сестрах-близняшках, разлученных накануне XX века, вбирала в себя и сбежавшую от науки собачку Павлова, и Эдисона с лампочками, и звезд-ангелов, и Отто Вейнингера с лекцией «Пол и характер», и революцию, и монолог шимпанзе в зоопарке. А зритель слышал в этом бесконечном созвучии всего и вся великую симфонию жизни.
Похожего и даже усиленного опытом полифонического эффекта достигает Эньеди и в «Молчаливом друге». Название, конечно, кокетливый оксюморон. Чтобы дерево заговорило, из него вовсе не нужно делать Буратино. Ведь это другое дерево.
Читайте также
-
Собачка говорит «гав» — «Здесь был Юра» Сергея Малкина
-
Маленький человек на afterparty — «Голубая луна» Ричарда Линклейтера
-
Мы теннисные мячики небес — «Марти Великолепный» Джоша Сэфди
-
Оставайся, мальчик, снами — «Воскрешение» Би Ганя
-
В чертогах Снежной королевы — «Ледяная башня» Люсиль Хадзихалилович
-
Проруха и обух — «Отец Мать Сестра Брат» Джима Джармуша