Время — кровь. Хрестоматия
Художник: Сергей Иванов
Я слушаю начштаба Крылова, одновременно изучая его рабочую карту, отметки и стрелы на ней, хочу войти в курс происходящих событий. Американцы говорят: «Время — деньги». В обстановке тех дней можно было бы сказать: «Время — кровь», ведь за упущенное время придется расплачиваться кровью людей.
Василий Чуйков, командующий 62-й армией
«Начало пути»
Сталинград встречает вылезающим из-за крыш солнцем и длинными прохладными тенями. Повозка весело грохочет по булыжной мостовой. Дребезжат навстречу обшарпанные трамваи. Вереницы тупорылых студебеккеров. На них длинные, похожие на гробы ящики, «катюшины» снаряды. В лысых, покрытых щелями скверах — задранные к небу, настороженные зенитки. На базаре горы помидоров и огурцов. Громадные бутыли с золотистым топленым молоком. Мелькают пиджаки, кепки, даже галстуки. Я давно этого не видел. Женщины по-прежнему красят губы.
Маленький уютный дворик. Стеклянная веранда с натянутыми веревочками. На веревочках что-то зеленое. Бочка под водосточной трубой. Сохнет белье. Привязанный за ногу к перилам гусь.
Виктор Некрасов, писатель, фронтовик
«В окопах Сталинграда»
Момент отчаяния в душе Сталина прошел. Вернулось устойчивое решение сделать оборону Сталинграда поворотным пунктом войны. Для этого приняты были чисто сталинские меры: запрет эвакуировать население. В воспоминаниях секретаря Сталинградского обкома приводятся слова Сталина по телефону: «Армия не защищает пустых городов». В этой фразе учтен опыт Одессы, Севастополя, Ленинграда. Но в городах-героях население стихийно собиралось в местном центре — и оказывалось в блокаде. А в Сталинграде граждан сознательно не предупредили об опасности, использовали их гибель как толчок к вспышке патриотического воодушевления. Женщины и дети, погибающие на глазах солдат и офицеров, создавали тот взрыв патриотизма, который и в 1941 году заставил немцев обходить очаги сопротивления и потом вести долгую осаду. Но Гитлер не хотел оставить Сталинград в стороне, ему нужен был поскорее символ победы. И его элитные части увязли в городе, растянувшемся на десятки километров вдоль Волги.
Григорий Померанц, философ, востоковед
«Запоздалая тень победы»
Мы сидим в библиотеке до тех пор, пока библиотекарша не намекнет нам, что в шесть часов библиотека закрывается.
— Приходите завтра. С двенадцати до шести мы всегда открыты. А «Аполлон» еще есть за 1912-й и 1917-й.
Мы прощаемся и уходим. Валега, вероятно, уже ворчит — все остыло.
У входа в вокзал квадратный черный громкоговоритель простуженно хрипит:
— Граждане, в городе объявлена воздушная тревога. Внимание, граждане, в городе объявлена…
Последние дни по три-четыре раза в день объявляют тревоги. На них уже никто не обращает внимания. Постреляют, постреляют, самолета так и не увидишь, и дадут отбой.
Дома борщ, действительно, замечательный. Мясной, со сметаной. И откуда-то даже тарелки — красивые, с розовыми цветочками.
— Совсем как в ресторане, — смеется Игорь. — Еще бы подставки под ножи и треугольные салфеточки в стакане.
И вдруг все летит. Тарелки, ложки, стекла, висящий на стене репродуктор… Что за черт!
Из-за вокзала медленно, торжественно, точно на параде, летят самолеты. Я еще никогда не видел такого количества. Их так много, что трудно разобрать, откуда они летят. Они летят стаями, черные, противные, спокойные, на разных уровнях. Все небо усеяно плевками зениток.
Мы стоим на балконе и смотрим в небо. Невозможно оторваться.
Немцы летят прямо на нас. Они летят треугольником, как перелетные гуси. Летят низко — видны желтые концы крыльев, обведенные белым кресты, шасси, точно выпущенные когти. Десять… двенадцать… пятнадцать… восемнадцать штук. Выстраиваются в цепочку. Как раз против нас. Ведущий переворачивается через крыло колесами вверх. Входит в пике. Я не свожу с него глаз. У него черные колеса и красная головка мотора. Включает сирену. Из-под крыльев вываливаются черные точки. Одна… две… три… четыре… десять… двенадцать… Последняя белая и большая. Я закрываю глаза. Вцепляюсь в перила. Это инстинктивно. Нету земли, чтобы в нее врыться. А что-то надо. Слышно, как «певун» выходит из пике. Потом ничего уже нельзя разобрать. <…>
На улицах люди с тюками, тележками. Бегут, спотыкаются. С тележек все валится. Останавливаются, перекладывают, молча, без ругани, с расширенными, остановившимися глазами. Дым, едкий, скребущий горло, вылезает из домов, расползается по улицам. Хрустит стекло под ногами. Кирпичи, куски бетона, столы, перевернутый шкаф. Кого-то несут на одеяле. На углу Гоголевской громадная воронка — целый дом влезет. Бойцы убирают глыбы асфальта, разбросанные во все стороны. Воздух дрожит от пронзительного, раздирающего уши вопля пожарных машин.
Люди бегут, бегут, бегут…
Дым расползается по всему городу, заслоняет небо, щиплет глаза, першит в горле. Длинные, желтые языки пламени вырываются из окон, лижут стены углового дома. Пожарные разматывают шланги.
Люди все бегут, бегут, бегут… Из нижней квартиры вытаскивают большой зеркальный шкаф. <…> Света нет. Радио молчит. Всю ночь бушуют пожары.
Виктор Некрасов
«В окопах Сталинграда»
Художник: Сергей Иванов
Нигде, пожалуй, в мире к строительству жилищ не относились с такой серьезностью, как во фронтовом Сталинграде. Не для тепла и не в пример потомству строились сталинградские блиндажи. Вероятность встретить рассвет и час обеда грубо зависела от толщины блиндажных накатов, от глубины хода сообщения, от близости отхожего места, от того, заметен ли с воздуха блиндаж.
Когда говорили о командире, говорили и о его блиндаже.
— Толково сегодня Батюк поработал минометами на Мамаевом кургане… И блиндажик, между прочим, у него: дверь дубовая, толстенная, как в сенате, умный человек…
А случалось, говорили о ком-нибудь так:
— Ну что ж, потеснили его ночью, потерял ключевую позицию, связи с подразделениями не имел. Командный пункт его с воздуха виден, плащ-палатка вместо двери — от мух, можно сказать. Пустой человек, от него, я слышал, жена до войны ушла. <…>
Сталинградский береговой откос, часто и плотно начиненный блиндажами, напоминал огромный военный корабль — по одному берегу его лежала Волга, по другую — плотная стена неприятельского огня.
Василий Гроссман, писатель
«Жизнь и судьба»
Еременко и Хрущев сказали мне:
— Ты должен спасти Сталинград. Что думаешь об этом?
— Так точно.
— Нет, здесь мало следовать приказу. Что думаешь на самом деле?
— Это означает погибнуть, и мы погибнем.
Василий Чуйков
«Начало пути»
Боеприпасов почти не осталось. И следующие атаки мы отбивали камнями, изредка стреляли и бросали последние гранаты.
Антон Драган, пехотинец
(«Я дрался в Сталинграде. Откровения выживших»)
Чтобы восстановить неприкрашенный подлинный язык Сталинграда, надо отбросить коммунистическую риторику и поставить на ее место матерную ругань.
Анатолий Козлов, пехотинец
(«Я дрался в Сталинграде. Откровения выживших»)
Весь день у командования 62-й армии не было связи с частями. Вышли из строя штабные радиоприемники; проволочная связь повсеместно нарушалась. Бывали минуты, когда люди, глядя на текучую, покрытую мелкой волной Волгу, ощущали реку как неподвижность, у берега которой зыбилась трепещущая земля. Сотни советских тяжелых орудий вели огонь из Заволжья. Над немецким расположением у южного склона Мамаева кургана вздымались комья земли и глины.
Клубящиеся земляные облака, проходя сквозь дивное, незримое сито, созданное силой тяготения, образовывали рассев — тяжелые глыбы, комки рушились на землю, а легкая взвесь поднималась в небо.
По нескольку раз в день оглушенные, с воспаленными глазами красноармейцы встречали немецкие танки и пехоту.
Для командования, оторванного от войск, день казался томительно длинным.
Чем только ни пытались Чуйков, Крылов и Гуров заполнить этот день — создавали видимость дела, писали письма, спорили о возможных передвижениях противника, шутили, и водку пили с закуской и без закуски, и молчали, прислушиваясь к грому бомбежки. Железный вихрь выл вокруг блиндажа, косил все живое, на миг подымавшее голову над поверхностью земли. Штаб был парализован.
— Давайте в подкидного сыграем, — сказал Чуйков и отодвинул в угол стола объемистую пепельницу, полную окурков.
Даже начальнику штаба армии Крылову изменило спокойствие. Постукивая пальцами по столу, он сказал:
— Нет хуже положения — вот так ждать, как бы не схарчили.
Чуйков раздал карты, объявил: «Черва козыри», потом вдруг смешал колоду, проговорил:
— Сидим, как зайчишки, и играем в картишки. Нет, не могу!
Он сидел, задумавшись. Лицо его казалось ужасным, такое выражение ненависти и муки отразилось на нем.
Гуров, словно предугадывая свою судьбу, задумчиво повторил:
— Да, после такого денька можно от разрыва сердца умереть.
Потом он рассмеялся, сказал:
— В дивизии днем в уборную выйти