Территории тотальной метаморфозы. Жорж Мельес и игровое кино
В Школе «Сеанс» открылся прием заявок на новый учебный год. В числе мастеров, набирающих студентов, — киновед Алексей Гусев, который вместе с Сергеем Беликом возглавит мастерскую режиссуры монтажа. Пользуясь случаем, публикуем фрагмент лекции Алексея Викторовича из курса «История зарубежного кино». Это рассказ о кинореволюции Жоржа Мельеса и последовавших событиях во французской индустрии. Приобрести доступ к лекциям целиком или по отдельности можно по ссылке.
Изначально игровое кино воспринималось как кино второго сорта, дешевка. У хроники вот есть общественно-полезная функция: она поучительна, и даже ее развлекательность имеет просветительский характер. Да и с точки зрения своего устройства неигровое кино выполняет в точности ту функцию, которая была на кино возложена: конвертация пространства во время, — с чем в игровом кино как раз были большие проблемы. Пространство в игровом кино очень сильно функционализировано. В люмьеровском «Политом поливальщике» нас интересуют мужчина со шлангом и хулиган, а что происходит на заднем плане, занимает гораздо меньше.
Соответственно, и время в игровом кино — не столько течение времени, сколько цепочка событий. А стоило ли изобретать иллюзию движения, чтобы оно потом снова распадалось на глаголы? «Наступил-удивился-потекло». Вот это пренебрежение цельностью движения, неизбежное для действия, сведенного к умыслу, к выполняемой программе, привело к мысли, что игровое кино — для совсем уж невзыскательных зрителей.

Был, однако, тип игрового кино, который представлял собой исключение, вполне дотягиваясь до того, что делала хроника. Начало такому кино дал фильм «Танец» Уильяма Диксона (1895). Хотите чистого движения — взглянем же на область искусства, где движение как таковое, как и в кино, является основным содержанием.
В ту пору модной фигурой в мире танца стала Лои Фуллер. Ее роль в истории собственно танца невелика: не сравнить с Айседорой Дункан или с Рут Сен-Дени, которые в это же время устраивали революцию в движенческом театре. Но для кино Фуллер оказалась полезна. Она выходила на сцену с двумя большими гибкими прутами, на которые были прицеплены полотнища ткани. И всячески махала ими в разных направлениях. Наверное, с классическим балетом перед камерой не получилось бы: ему присуща та же членимость и программность, что любому сюжету. А тут просто колыхание, льющаяся, текущая ткань.

В лучших образцах подобных картин — там уже снимаются последовательницы Фуллер, у нее самой выйдет еще один фильм, но сильно позднее, — эта ткань заслоняет, полностью укрывает фигуру танцовщицы. Кажется иногда, будто смотришь анимацию. Чистое движение ткани в постоянных метаморфозах.
Лет двадцать назад на [франко-немецком] телеканале Arte собрали семь соответствующих фильмов под общим названием Butterfly Dances. В нескольких чудесно восстановлен цвет. Что замечательно, ведь кино изначально было цветным. Черно-белого кинематографа не существовало. Это как с античными статуями, которые тоже были цветные, но краска до нашего времени просто не сохранилась. Так и позитивные цветные копии фильмов были нестойкие, их оказалось очень сложно сохранить.
Сперва копии раскрашивали перед выпуском вручную, в деталях каждый кадрик. К концу 1900-х просто окунали пленку в бочку с краской — так весь кадр приобретал один цвет. Черно-белые фильмы не выходили по той же причине, по которой вы не выходите на улицу голым — это неприлично. Ч/б — это полуфабрикат. В 1925 году Эйзенштейн покрасил флаг в «Потемкине» в красный. Это произвело совершенно ошеломляющее впечатление именно потому, что ведь остальной фильм был черно-белый. Один из первых действительно черно-белых фильмов киноэкрана.

Но вернемся на 30 лет назад. В 1890-е годы на арену вышел человек, который если и не изменил правила игры в аттракционном кино, то, по крайней мере, сделал достаточно, чтобы мы смогли впоследствии опираться на его опыт. Жорж Мельес.
В нормальной ситуации изложение того, что представляет собой кинематограф Мельеса, заняло бы, если поторопиться, часов девять-десять. Не потому что он большой, а потому что он сложно устроен. Сейчас же мне придется оставить лишь основные тезисы.
Мельес был профессиональный фокусник. И, как положено профессиональному фокуснику, он был хороший инженер. По легенде, он присутствовал на знаменитом первом сеансе Люмьеров в Grand Café. После чего, загоревшись увиденным, попросил Люмьеров продать ему камеру — на что они, по легенде же, объяснили ему, что у кино нет коммерческого будущего. Здесь не стоит видеть какую-либо конкуренцию, враждебный умысел. Люмьеры поступили по-человечески, они сказали: ты сейчас под влиянием момента, но ты профессионал, тебе это не нужно.

Мельес, однако, не успокоился и выписал камеру из Англии. Тамошний глава филиала фирмы Эдисона Роберт Уильям Пол довел до ума собственную версию люмьеровского аппарата. Она вышла не хуже, а в иных параметрах даже лучше люмьеровской. На нее Мельес и начал снимать.
Опять же, не будем преувеличивать и представлять Мельеса суперпроницательным гением, который сразу понял, что сейчас сделает великий кинематограф, и о котором 130 лет спустя Алексей Викторович будет рассказывать лекции. Просто как профессионал Мельес был «бобр» — тащил в свою норку все, что может пригодиться. У него был собственный театрик, «Робер-Уден», где он ставил свои иллюзионистские шоу. Камера оказалась хорошим способом посмотреть, как шоу и фокусник выглядят со стороны. А не гонять жену по залу, чтобы она сказала, откуда что видно и не вылезло ли где-нибудь зеркало. К тому же, интермедии между номерами, когда иллюзионист переодевался и менялись декорации, требовалось чем-то занимать. Почему бы в это время не показать запечатленный на пленку фокус?
Опять же по легенде — видимо, достоверной — как-то раз Мельес снимал площадь Оперы (первые фильмы Мельеса — вполне себе «люмьеровские), и в аппарате на несколько секунд заело пленку. Когда он проявил и напечатал фильм, оказалось, что в изображении возник «скачок»: пешеходы «скакнули» справа налево, омнибус скакнул и «превратился» в катафалк. Мельес — благо фокусник — распознал здесь трюк, сродни такому, для которого в театре пришлось бы громоздить потайные лифты, чтобы переместить или превратить объект. Что произошло потом, попробую изложить максимально плотно.

Во многих книгах, в том числе очень авторитетных, можно прочесть, что поскольку фильмы Мельеса унаследовали простую съемку сценических фокусов, они сняты «театрально» — с одной точки, примерно из середины зрительного зала. А значит, всего-навсего воспроизводят сценическую эстетику, только при добавлении внушительного количества изобретенных Мельесом кинотрюков.
Соображения о театральности, конечно, очень милы, но по-видимому, те кто придерживаются вышеприведенного мнения, никогда не бывали в театре. Уж во всяком случае, на сеансе иллюзиониста. Потому что — это характерно для любого театра и тем более театра фокусника — основа театральной эстетики заключается именно во множественности точек зрения. Происходящее видно либо вкруговую, как в античных или некоторых современных театрах, либо, по крайней мере, по всей ширине зала. Единство точки зрения — вещь как раз кинематографическая, и самое малое, что мы можем сказать о кино Мельеса, это то, что такое единство стало основой его работы.
Что касается трюков, надо понимать, что до появления цифровых спецэффектов — а это конец 1960-х — после Мельеса в кино не будет придумано ни одного трюка. Он все изобрел на 60 лет вперед: двойную и тройную экспозицию, работу с масштабом, черный бархат (который в цифровую эпоху превратился в зеленый экран), работу с полиэкраном.

Как это проявлялось конкретно? Мельес был не только хороший инженер, но и очень хороший рисовальщик: он сам делал декорации, которые — конечно не настолько, как в живописи XVII века, но все-таки — изобиловали оптическими иллюзиями. Мнимыми перспективами, мнимыми объемами. Допустим, он рисовал на заднике перспективу арок, уходящих якобы вглубь. В театре мы в этом случае хорошо видим, что это именно задник — перспектива нарисована, и мы готовы принять соответствующие правила игры. Существует лишь одна ось воображаемой перспективы, позволяющая увидеть иллюзию из зала полноценно.
Что сделает плохой, простодушный режиссер, получив в руки камеру? Он поставит камеру на ось перспективы — и вот тебе полная иллюзия на экране. Хорошо ли это? Нет. Потому что суть фокуса — не в том, чтобы обмануть зрителя. Суть фокуса — в том же, в чем назначение любого искусства: подорвать вашу уверенность. Вы знаете, что фокусник не распилил женщину пополам. У вас есть здравый смысл, и вы, входя в зал, уже прочитали на афише, что будут показывать фокусы. Просто вы не понимаете, как именно это произошло. Ваши глаза и мозг начинают спорить друг с другом — и именно этот спор делает возможным ремесло иллюзиониста.
Камера на оси перспективы создаст чистый обман, а фокус — не обман, фокус — иллюзия. Это растормаживание реальности. Поэтому Мельес ставит камеру, грубо говоря, на два сиденья левее упомянутой оси. В результате перспектива работает, но видно: что-то не так. Или делается сложная декорация с двумя осями перспективы, которые должны бы сходиться, а они параллельны друг другу. И снова у зрителя чувство: что-то не так.

В позднюю пору Мельес творил совсем уж неприличные вещи. Например, создавал комнату, часть которой была настоящей, с расставленной мебелью, а задняя часть была нарисована. Рядом с задником Мельес ставил стул, который красил в какой-нибудь неестественный цвет, ядовито-зеленый, например, что дает на экране другой тон серого. А на самом заднике рисовал с соблюдением всех пропорций стул правильного цвета. В результате настоящий стул выглядит ненормально, а ненастоящий рядом — нормально. Иллюзия — в сбое, иллюзия — в зазоре.
То, что именно Мельес стал отцом-основателем и святым покровителем любых игровых форм кино, порой считают почти случайностью. Да, он мастер трюка, а где сюжет, фабула? Вот, мол, так уж получилось, история кино началась с фокусника, можно считать, нам повезло, или считать, что не повезло. Однако штука в том, что это не случайность — насколько это слово вообще применимо к истории.
Если первым великим режиссером оказался профессиональный фокусник, это потому, что кино — фокус. Если им стал иллюзионист, это потому, что кино строится на иллюзиях. На двух базовых иллюзиях кинорепрезентации: иллюзии движения и иллюзии глубины.

Нет никакого движения — есть только 16, 20, 24, или 50 кадров в секунду. Почему омнибус или ассистентка могут переместиться отсюда туда? За счет чего возможен «перескок»? Потому что на пленке и нет ничего, кроме перескоков. Пофазовых, как в фотосериях Эдварда Мейбриджа. Лошадь не перескочила барьер, есть лишь последовательность фаз. Если нам удалось остановить и опять запустить камеру, то это потому, что между кадриками существуют пустые места. Мы не используем некое побочное свойство кинорепрезентации и тем более не идем перпендикулярно ей. Мы действуем в соответствии с нею.
То же самое и с глубиной. Вы воспринимаете нечто в кадре как расположенное дальше либо ближе в соответствии с пластическими параметрами пространства вокруг. Но Мельес сам создает это пространство в кадре и может трансформировать эти пластические параметры как заблагорассудится. Предмет на экране не «дальше» или «ближе» — фактически он лишь больше или меньше. Мы считываем дальность, исходя из контекста, но контекст можно поменять. Что дает нам ощутимое доказательство того, что нечто находится ближе либо дальше? Движение в глубину. Поэтому построение пространства у Мельеса принципиально фронтально. И мизансцены, и декорации всегда изображают объем. Декорации расписаны предметами, которые притворяются круглыми — телескопы, глобусы, кастрюли, — и они все плоские. Объемы нарисованы на листах фанеры, при проекции все станет плоским — значит, давайте это учитывать изначально. Пусть реквизит будет плоским, но разрисованным для проекции на экран.

В игровом кино Мельеса принципиально нет понятия сюжета. Фабула — это просто последовательность трюков. Одно превратилось в другое, другое — в третье и так далее. Это цепочка событий как кадров. Таким образом, главную проблему игрового кино, с которой мы начали — время распадается на цепочку событий — Мельес доводит до предела. Времени и так уже нет, есть одни фазы — так давайте же участим трюки, чтобы возникла иллюзия фабулы. И иллюзия движения.
Мельес пробует работать с сюжетами более длинными, чем сеанс фокусника, на котором шляпа превращается в девушку, девушка в очки, а очки — во флаги. Поначалу у него получается не очень: такие его ранние фильмы, как «Золушка» 1899 года или «Синяя Борода» 1901-го, при всей безупречности трюков проигрывают его же однокадровым фильмам. Плотность трюка снижается за счет того, что их количество ограничено фабулой, позаимствованной в данном случае у Шарля Перро. Золушка едет на бал, перед ней появляется фея, превращает карету в тыкву и так далее. А в кадре той же самой длины в обычном фильме Мельеса будет в пять раз больше трюков и превращений. Ведь там нет никакого события, к которому надо прийти. Как только такое событие появляется, начинается отбор — то есть оскудение художественных средств.
Способ, которым Мельес обошел проблему, наверняка известен каждому, кто слышал эту фамилию. В 1902 году он выпустил свой самый знаменитый фильм «Путешествие на Луну», отыскав идеальный для своего кинематографа жанровый формат — фильм-путешествие.

Мельес предъявляет пространство, в котором нагромождены иллюзии перспектив и объемов, где все лабильно, все ненадежно. И мы можем сформулировать то, что отныне станет основой профессиональной честности в кино: устройство пространства должно обеспечивать действие внутри кадра. Если мы осуществляем в кадре игры с ложными перспективами, это не потому, что нам и весело или «мы можем», а потому что лишь внешняя ненадежность пространства позволит фокуснику превращать одни предметы в другие.
Иными словами, любое внутрикадровое действие есть реализация пространственного потенциала. Герой фильма — любого, а не только фильма Мельеса — поступит тем или иным образом в зависимости от того, какие у него в комнате обои. Законы, по которым существует пространство, являются законами, по которым существуют и его обитатели. Одно обуславливает другое.
В «Путешествии» Мельеса в каждом кадре мы исчерпываем трюковой потенциал пространства — выясняем, как оно устроено. После чего отправляемся в следующий кадр. Кстати, у Мельеса никогда невозможно возвращение в кадр, где мы уже были. Исчерпанный кадр сделал все, что мог. Повествование в кино всегда есть последовательность смены пространств, а значит, базовый киносюжет — это рассказ про смену пространств. Фильм-путешествие, он же роуд-муви. Жанр дает именно сюжетное обоснование переходу из одного кадра в другой.

Мельес официально считается первым режиссером в истории кино. Но искусство не спорт и не мир инноваций. Если я неизбежно произношу по отношению к Мельесу слово «первый» — важно в Мельесе все равно не это. Главное не кто первый сделал, а «зачем», что именно последовало из достижений первопроходца.
Мельес создал мир абсолютной свободы, абсолютной двусмысленности, абсолютной волатильности. Здесь все превращается во все, может стать совершенно другим в любую секунду. И это очень хорошее определение утопии кинематографа. Территория тотальной метаморфозы. Ничто не надежно. И не потому, что все пребывает в движении, а потому что само по себе движение — тоже иллюзия.
Фильм «Путешествие на Луну» принес своему создателю очень хорошие деньги. Поскольку он в этом своём жанре был сделан первым, то он и осуществил поворот в истории искусства. Но все-таки первый не значит лучший — скорее наоборот. В прорывном фильме Мельеса еще не все было выяснено. И если вы посмотрите «В царстве фей» 1903 года, «Путешествие через невозможное» 1904-го, «Четыреста проделок дьявола» 1906-го — его следующие фильмы-путешествия, — вы увидите, что с точки зрения работы с трюком и с пространством они совершеннее «Путешествия на Луну».

Итак, Мельес придумывал трюки. Разрабатывал их инженерно. Мельес рисовал декорации. Мельес исполнял главные роли в кадре — хоть фокусника во фраке, хоть китайского кудесника в халате. С 1896 по 1912 год он выпускал примерно по фильму в неделю. Около половины из них дошло до нашего времени. Мельес придумал такую вещь, как павильон, когда понял, что в его родном театре не тот свет и не то оборудование. Потребовалось специальное помещение для изготовления фильмов — и он выстроил его под Парижем.
Сказанное — и многое, что я еще мог бы сказать, — подразумевает важную вещь. Чтобы осуществлять свои сантиметровые сбои, чтобы просчитывать все трюки, Мельесу был категорически необходим абсолютный контроль над внутрикадровым пространством. В истории кино такой тотальный контроль над кадром требовался разве что еще Стэнли Кубрику. То есть, для него нужна либо параноидальность Кубрика, либо немыслимая витальность Мельеса.
В мире иллюзий не может быть ничего случайного. Для Мельеса немыслимо было выйти на натуру, а когда он все-таки туда выйдет, это мгновенно сделает его фильмы совершенно несуразными и жалкими — причем он первым будет это понимать.
В конце 1890-х существовал люмьеровский кинематограф, режиссеры, которые пытались его воспроизвести на свой лад, и Мельес, кустарь-одиночка, который что-то снимал в своем театре. Однако уже в 1900 году Люмьеры закрывают свою компанию, сочтя что, придумав кинематограф, сняли все, что надо. Тогда же Париже открылась Всемирная выставка. Человечество вступало в новый век, который в эпоху науки и техники, очевидно, станет решающим, и демонстрировало свои достижения. Один из павильонов выставки был посвящен кино — мягко говоря, не самый важный, не самый большой, но был. Там показывали новшества кино как технологического аттракциона к тому моменту. Стереофильмы, съемки в рентгеновских лучах, под микроскопом, на скорости 10 тысяч кадров в секунду.
Клеман-Морис, хозяин того самого Grand Café, сделал суперпроект. Он снял на пленку двух-трехминутные ударные сцены из спектаклей с лучшими тогдашними актерами: Сарой Бернар, Габриэль Режан, Муне-Сюлли, Кокленом-старшим. В списке фильмов, которые вам выдадут для просмотра, будет как раз сцена дуэли из спектакля «Сирано де Бержерак», написанного специально для Коклена — в цвете, с музыкой, все как полагается. На показы в павильоне выстраивались очереди — огромные. Глядя на очереди, некоторые догадались, что кино, кажется, хоронить рано.
Фамилии по крайней мере двоих из этих некоторых нам известны. У них уже были компании, которые выпускали кинотехнику, а к ней немного фильмов — в качестве рекламных образцов. Отныне коммерсанты решили выпускать в основном фильмы. Речь о Шарле Пате и Леоне Гомоне. Основанные ими фирмы Pathé и Gaumont, как известно, существуют по сей день.
В отличие от Мельеса, Пате ставил перед режиссерами студии две задачи в качестве ориентиров и приоритетов. Во-первых, поскольку кино — это аттракцион (слово «искусство» еще никто не произносит), следует осуществить самый примитивный и архаичный культурный жест: рассказывание истории. Во-вторых, везде где можно, стоит выводить игровые сюжеты на натуру. Пате хорошо помнил, что в «Завтраке младенца» у Люмьеров интересен был не младенец. Интересно было колыхание листвы.
На Pathé, пожалуй, не было гения, соразмерного Мельесу. Но было другое: установка на профессионализм. Делаем лучше, отлаживаем процессы, стабилизируем, идем дальше. Выпускаем 10 фильмов одновременно: пять таких как прежде, потому что хорошо получилось, три немного варьируем, в двух делаем что-то совершенно новое. Случится провал — ничего страшного, остальные восемь окупят затраты. Хорошо развитое производство — финансовая основа киноэкспериментирования. Доходы от снятого наверняка обеспечивают возможность дальнейших поисков.

И на Pathé, и на Gaumont появились главные режиссеры студий — если не по документам, то фактически. Они хорошо и безошибочно работали в любом жанре, они же курировали новоприбывших режиссеров. Главным режиссером Pathé был Фердинан Зекка. Именно ему мы обязаны первой образцово рассказанной кинофабулой: в фильме «История одного преступления» (1901). Главный режиссер Gaumont — Алис Ги-Блаше. Кстати, и тот, и другая в середине 1900-х экранизировали Евангелие. Фильм Зекка длится около 50 минут, фильм Ги — чуть меньше 40. Экранизации интересно посмотреть и по отдельности (это блестящие режиссерские работы), и в сравнении: на таком ответственном материале особенно хорошо выявляется разница студий-конкурентов.
К 1908 году киноиндустрия Франции достигла чрезвычайного размаха. С точки зрения оборота средств кинопромышленность в экономике страны занимала третье место. В цехах Pathé, где девушки раскрашивали фильмы, работали двести человек. Студия выпускала сто фильмов в год. Ежедневно печаталась тысяча позитивных копий для проката.

Курьезный факт, чтобы оценить масштабы индустрии: еще раньше, в 1903 году в Париже прошел полицейский рейд с целью выявления так называемых гривуазных фильмов — то есть, в переводе на современный язык, порнографии. По результатам рейда в Сену было выброшено три тысячи коробок с пленками.
Из-за продукции Pathé кинематограф Мельеса к концу аттракционной эпохи начал выглядеть устаревшим и неконкурентоспособным. Как всегда, примитивные формы, с их сюжетными историями и натурными съемками, одержали в исторической перспективе верх над передовыми. А в начале 1910-х Пате сам нанял Мельеса, и тот успел сделать на его студии несколько очень симпатичных фильмов в качестве штатного режиссера. Ведь Pathé стремится использовать все: раз феерии Мельеса и трюки существуют, плевать, что они не вписываются в основную программу студии. И был у студии еще режиссер, который как и Мельес, и многие великие кинематографисты будущего, считал, что сюжет есть нечто лишнее по отношению к кино.
Испанец по происхождению, Сегундо Де Шомон чуть иначе работал с мельесовской идеей кино как трюка. С его тотальной расфазировкой времени и пространства как основой кинодействия. В отличие от пылкого, витального Мельеса, де Шомон был холодный перфекционист. В 1906 году он создал кукольную мультипликацию. Раз движение — это иллюзия, мы можем сотворить ее сами. В работах де Шомона можно увидеть, чем предстанет трюковый фильм, если для его создания задействовать всю мощь студии Pathé.
<…>
Продолжение лекций Алексея Викторовича доступно на сайте Школы «Сеанс».