Страницы из кинотетрадей
Фрагменты из режиссёрских записей Иосифа Хейфица — редкая возможность увидеть, как рождалось его кино изнутри: не в готовых образах, а в сомнениях, уточнениях, спорах с эпохой и с самим собой. От «Дорогого моего человека» до «Плохого хорошего человека» Хейфиц вновь и вновь размышляет о времени, интеллигенции, характере, ритме и ответственности формы. Эти страницы — не просто рабочие заметки, а самостоятельное высказывание режиссёра о природе кино и человека.
Пятидесятые
«Дорогой мой человек»
СЕАНС — 10
Время «мешает» фильму-роману, как мешает плохому шахматисту лишняя пешка. Надо постараться выиграть это сражение, не прибегая к штампам. […] Метафора «река — время» не срабатывает потому, что в кино река течет ровно столько, сколько длится кадр, то есть несколько секунд…
[…] Время не всегда прибавляет, а часто убавляет, уничтожает, выветривает, стирает черты того, что существовало.
[…] Очень трудно найти способ длить время, не затягивая фильм.
Я думаю, настало время вновь защищать интеллигенцию, художественно, на примерах искусства.
Антагонисты — Володя Устименко и Женечка
[…] При рассуждениях об Устименко всегда вспоминают «положительного героя». И сразу — котурны, дистилляция, рецепты, муляж, ссылка на классику.
Лучше всего ответил на это Чернышевский:
«Я держу пари, что Кирсанов, Лопухов казались большинству публики героями, лицами высшей натуры, пожалуй, даже лицами идеализированными, пожалуй, даже лицами невозможными в действительности по слишком высокому благородству. Нет, друзья мои… не они стоят слишком высоко, а вы стоите слишком низко»
Это «вы» — Женечка, и рядом с ним Устименко кажется героем. Но он простой, обыкновенный, «рядом с нами» человек.
Это важно для актера, чтобы не пыжился и не боялся обыкновенности… Не в этом его реабилитация, а в том, что он честен и скромен, немногословен, задумчив (думает о том, что делает), искренен. Ум — важное в нем, главное его качество. Но ум не житейский, а скорее аналитический. Сомневайся — это его вера. Сосредоточен, часто уходит в себя. Не давать актеру гнаться за школярским обязательным общением, при котором надо обязательно «есть глазами» партнера.
Эпохи не меняют характеров, как покрой одежды
В Володе постоянное внутреннее внимание, взгляд «мимо», мысль о чем-то своем. Если играть будет Баталов, то это, как раз, его главное актерское оружие. На этом и строить все!
Ирония — прекрасное свойство ума у подобных Володе людей. Его суждения ироничны, ответы метки, но ничего от дежурного остряка.
Измена жены, неудачи по службе не порождают трагедии и не парализуют волю. Есть спасительный второй слой — дело, которому служишь. И это «держит» характер, это и есть его интеллигентная основа.
И у Женечки при работе над ролью надо остерегаться соблазнительного штампа. Вот предупреждающие и ограничивающие знаки на пути к роли: не окружен телефонами, не носит костюм с плечами и фетровую шляпу на затылке, не груб с подчиненными, не хамоват, не с оловянным взглядом и заезженными оборотами «канцелярита». Он интеллигент с высшим образованием и сын интеллигента, да еще морского офицера, ныне адмирала. Он врач, а не аппаратчик. Миновать эти опасности не сложно. Сложнее уберечься от «засекреченности» в начале, его маскировки, что тоже стало устоявшимся штампом, вошло в актерскую «технологию», в схему построения образа.
Зависть! Хорошо спрятанная зависть к Володе, к его таланту, к движению вверх, но без всяких для этого усилий и уступок принципам. Зависть — старое, «вечное» чувство, питающее характер и поведение.
Для характеристики: Женечка мнителен. Я заметил, что подобные типы мнительны — боятся пить сырую воду, боятся сквозняков, старательно моют фрукты, часто щупают пульс (тем более врач), брезгливы, не курят и не пьют.
Варвара вся в Володе, ее счастье в сознании его превосходства. В этом ее прекрасное «рабство». Она наивна и не понимает некоторых явлений и эмоций, связанных с ее полом. В переполненном трамвае, когда она из-за тесноты прижимается всем телом к Володе, неловко становится ему, а не ей.
Надо «медленно поспешать». Ритм времени отражается в «медленном» искусстве
Эпохи не меняют характеров, как покрой одежды. Всегда стараюсь отыскать литературных родственников моих героев, их предков. Образуются «виды» характеров, соединительные нити времен соединяют и характеры, хотя многое наслаивает время, эпоха. Я наблюдал сегодня и Ноздревых, и даже Плюшкиных. Я убежден, что и внешние характеристики людей повторяются, образуя большие группы, причем часто бывает, что сходство какой-то одной черты тянет за собой и похожесть других черт, голоса, например, походки. […] Борьба за наследство и борьба за жилплощадь в коммунальной квартире по своим проявлениям, эмоциями, интонациями часто в чем-то схожи.
Шестидесятые
«День счастья»
Я уверен, что кинематограф все больше становится медленным. В том и штука, что стремительно мчащееся время, его торопливые ритмы вовсе не должны отражаться в стремительных ритмах искусства. Скорее — наоборот. Надо «медленно поспешать». Ритм времени отражается в «медленном» искусстве. Полет пули и его траектория изучаются при помощи «рапида» или «цейт-лупы», т. е. при нормальном воспроизведении сверхскорой сьемки пуля движется не быстрее лодки, плывущей против течения. Многое при этом открывается взгляду: траектория, хищная форма, рассекаемые полетом слои воздуха. Так и искусство.
О пейзаже, его месте и значении в фильме
Все сцены Березкина и Шуры надо решать как поиск уединения, необходимость прятать «краденое счастье». […] Город огромен, но нет в нем уголка, где можно остаться вдвоем. В первой сцене город был сводником, а в этой он разлучник. На этот раз он уже не по-туристически красив и програмен. Не Зимний. Адмиралтейство, дворцы и каналы, мосты и памятники, а шумные улицы, назойливые толпы с их толкущимся деловым ритмом, город очередей, экскурсий, грязных дворов-колодцев, где ссорятся соседки, шумный город грохочущих трамваев, радиотрансляций и визжащих тормозов.
Резкое смешение функций города, а поэтому обнаруживается и его новое, непривычное лицо, неожиданно враждебное. […] Нет, город не для любви! Последнее пристанище — пустой, продуваемый сырым осенним ветром речной трамвай, вынужденный до конца сезона ходить порожняком по расписанию. Березкин и Шура, озябшие, обдаваемые холодными брызгами неспокойной, осенней Невы, стоят у лееров трамвайчика «Летний сад — гавань».
[…] Примерно такой кусок: «Вот моя первая и последняя любовь!» А мы должны увидеть ничем не примечательную фигуру женщины в забрызганных уличной грязью туфлях, идущую с тяжелыми сумками в руках к хвосту магазинной очереди. Мелкий дождик, отражающееся на мокрой панели серое ленинградское небо, топырящийся спицами сломанный зонтик.
[…] Вот начало: легкий туман, поднимающийся от еще не прогретой земли. Здесь все: радостный поцелуй влюбленных, старики с авоськами ковыляют за кефиром, кровь на перчатках врача «скорой помощи» Березкина, открываются газетные киоски, растет первая очередь. Огромность города, его многоликая жизнь.
[…] Кажется, Эйзенштейну принадлежит звонкая фраза: «Найти гвоздь, на который можно повесить тишину». Правильно, но все дело в самом гвозде.
[…] Третий угол треугольника — муж Шуры — Орлов. Цель его жизни — создать «гнездышко». Это «гнездышко», которое он так старательно оборудовал, не только пристанище эгоистически настроенного мещанина, но и овеществленный нравственный идеал, уютный уголок добропорядочной советской семьи, скрепленной законным браком, обручальными кольцами, достатком или т.н. «благосостоянием». В гнездышке мягкие кресла, на которых не сидят (жалко!), с посудой, на которой не едят, а только любуются сквозь стекло горки
Они поняли, что живут в разграфленном мире прямых строгих линий, будто в чертеже
[…] Вот