Все (не) напрасно — «Королевство: Исход» Ларса фон Триера
Накануне Рождества зовем всех на встречу с Ларсом фон Триером в обновленное «Королевство». О третьем сезоне скандинавской больничной саги, где божественное встречается с дьявольским, рассказывает Евгений Авраменко.
В новом сезоне «Королевства», вышедшем через двадцать пять лет после предыдущего, Ларс фон Триер сходу выходит за собственно сюжетные рамки, заявляя рефлексивную природу сериала, как бы ставит перед ним зеркало. Одинокая пожилая женщина, сидя в гостиной у рождественской елочки, досматривает на DVD второй сезон «Королевства». На домашнем экране молодой Триер традиционно заканчивает серию своим хитрованским комментарием, отражаясь в глазах этой дамы. Ее зовут Карен, играет ее Бодиль Йоргенсон, прославившаяся после того, как сыграла героиню с этим же именем в триеровских «Идиотах». Идиотом эта — пожилая — Карен назовет Ларса фон Триера, автора «любительской чепухи», который так бездарно завершил второй сезон: самоиронии режиссеру не занимать. Эта Карен — лунатик, перед сном она вешает на шею колокольчик и привязывает себя веревками к кровати. Но в ночь после просмотра «Королевства» со спящей героиней начинает общаться голос. Он велит ей «развязать эти бабские узлы» и внушает отправиться в тот самый Королевский госпиталь, где снимался сериал. Вот и такси как раз подъехало. Миссия героини ни много ни мало — спасти Королевство от зла. Большой Братец (фантастически увеличенная голова Удо Кира) плачет и может захлебнуться слезами.
Точно так же общалась с голосом другая триеровская героиня, Бесс («Рассекая волны»), и природа его до конца оставалась неведомой. Он от Бога, от дьявола — или же это психическое отклонение? Эти вопросы уместны и здесь, как и вопрос, в какой реальности происходит действие. Карен продолжает спать? Но ведь сон не может быть таким долгим и структурированным. А даже если и относиться к этому как к сновидению, то внутри него всё новые поводы думать, не находится ли Карен в ловушке своего мозга, ведь как пациентка нейрохирургии она соглашается на манипуляции с ним. А может, она как Алиса провалилась в кроличью нору? Ассоциации с миром Кэрролла уместны: та же игра масштабами (за небольшой дверью скрывается гигантское сердце Большого Братца), возможность утонуть в океане своих слез, зазеркалье, дальше всё «чудесатее и чудесатее». Карен может сесть в контейнер, поехать по недрам больницы и очутиться в том самом древнем северном болоте, где прачки когда-то отбеливали белье (заставка сериала). Сканирование стен показывает, что где-то во внутренностях госпиталя обитает чудовищный младенец, «само отродье Вавилона». Причем подобным сдвигам реальности никто из медперсонала не удивляется, что усиливает абсурдность. Третий сезон похож на морок, бесконечный дурной сон. Смотреть его тяжело, столько в нем сконцентрировано информации, знаков и подсказок, которые невольно хочешь разгадать, зная, что однозначного прочтения быть не может.
Смартфоны не просто мелькают на экране, через них творят свои дела как силы добра, так и зла
Триер скользит между разными реальностями. С одной стороны, есть врачебные будни, социум, с другой — появляется предтеча самого повелителя тьмы в лице Уиллема Дефо, чей звездный статус придает его зловещему персонажу дополнительный вес. Дефо и Удо Кир единственные здесь звезды «со стороны», не из скандинавского состава, и важно, что их персонажи — антагонисты. Резкий как скальпель, колючий, сухопарый глашатай зла против доброго и слезливого стража Королевства, пускай они и не сталкиваются в кадре. Триер то заставляет нас следить за сюжетом и верить в правдоподобие нереальных пространств, то возвращает на землю, будто разрушает четвертую стену. Вот, например, экскурсанты, которых водят по госпиталю, показывая, где снимал Ларс фон Триер два сезона «Королевства», обещают даже показать его кабинет.
Что же изменилось за эти четверть века? Усовершенствовались технологии. Смартфоны не просто мелькают на экране, через них творят свои дела как силы добра, так и зла. Если в первых двух сезонах посуду мыли два всеведущих героя с синдромом Дауна, то здесь функцию врезок-комментариев взяли на себя герой Джеспера Серенсена, артиста с синдромом ускоренного старения, и робот. Искусственный интеллект прекрасно понимает своего собеседника, но, кажется, слишком чутко реагирует на происходящее снаружи: когда темные силы набирают обороты, тарелки все чаще выскальзывают из робо-лапок и разбиваются. В своих финальных комментариях Триер не появляется сам, как раньше, вернее, слышен только его голос да видны его ботинки из-за красного занавеса (как будто перевертыш той акции после «Меланхолии», когда режиссер являл себя публике физически, как тело, но не произносил ни слова). Это не-присутствие Триер объясняет собственным тщеславием. Как будто он избегает сравнения с самим собой, каким он был когда-то. Впрочем, в конце последней, тринадцатой, серии (их чертова дюжина, если считать от первого сезона, и это важно) режиссер все же является собственной персоной, что очень неожиданно и символично.
Долгая датская «Ночь перед Рождеством» со всевозможной чертовщиной
Вскоре после выхода второго сезона умер шведский актер Эрнст-Хуго Ярегорд, сыгравший шведа Хельмера, работающего в Королевстве в отделении нейрохирургии. В третьем сезоне мы узнаем о смерти этого героя, которого замещает его приехавший из Швеции сын, в этой роли швед Микаэль Аке Персбрандт. Внешне Хельмер-младший — герой-любовник средних лет, сюжетно — комедийный недотепа, пытающийся восстановить порванную связь времен, узнать, как умер его отец, и вообще как будто пытающийся стать им. Здесь мерцает Гамлет, сын Гамлета, даром что герой Триера принципиально швед, а не датчанин. Впрочем, ближе к концу сериала Хельмер-младший узнает, что отец его был представителем ненавистной датской нации. Это явно автобиографический для Триера момент, каких немало в новом сезоне. Ходит легенда, что на смертном одре его мать призналась в том, что его отец не еврей, как долго думал Ларс (увлекавшийся еврейской культурой и ходивший в синагогу), что она зачала сына от немца. И Хельмер-младший, смотря прямо в камеру, на нас, говорит: «Мои родители предавались утехам на границе Швеции и Дании».
Его явно тревожат и неопуританство, и «борьба с ведьмами», и перспектива новой инквизиции
К слову, в этом сериале многое происходит на границе. На границе времени, в канун Рождества, когда должен родиться Спаситель, когда старый мир уходит, а новый еще не утвердился, и образуется, по народным поверьям, прореха во времени, позволяющая вмешаться темным силам. Право же, третий сезон — это такая долгая датская «Ночь перед Рождеством» со всевозможной чертовщиной. Но важно и пространственное пограничье. Ключевыми локациями становятся всевозможные спуски, переходы, коридоры, лифт, где обитает бывший доктор, а ныне пациентка, которую называют гоблином лифта. В этой роли блеснула датская звезда Гита Нёрбю, снимавшаяся еще в первом сезоне. В туалете принимает своих клиентов, Хельмера-младшего и флиртующую с ним коллегу Анну (Туве Новотны), шведский адвокат, сыгранный Александром Скарсгардом. Адвокат улаживает их странные отношения: Анна постоянно вьется вокруг нейрохирурга, а он готов на какие-то эротические действия только после письменного согласования. Чтобы обезопасить себя, Хельмеру-младшему и приходится обращаться к шведскому адвокату, который, впрочем, работает и с Анной. И даже можно заподозрить, что у героев Скарсгарда и Новотны не только рабочие интересы (если верить прессе, эти актеры партнеры и у них общий ребенок). Во всех этих мерах безопасности очевиден сарказм Триера в сторону #metoo, а также наболевшее в связи с Бьорк, на волне этого движения обвинившей режиссера в харрасменте. (Можно вспомнить и более давние истории вроде той, что Триер видел в главной женской роли «Антихриста» Еву Грин, но ее агенты выбесили Триера дотошными переговорами об эротических сценах актрисы, о том, сколько секунд зритель будет видеть ее голые соски).
Пока датские коллеги унижают нейрохирурга разными ритуалами, утверждающими превосходство их культуры над шведской, он пытается навести в больнице порядок, при