Глава 4. Космос Бергмана
Глава 4. Космос Бергмана
Глава 4. Космос Бергмана

Миф


Миф — победа сюжета, победа действия и перипетии. В мифе вторична интерпретация, мотивация и смысл, он завораживает самодостаточностью, а не заповедует, манит досказанностью, а не заинтересовывает финалом. Он синхронен, неотвратим и прост предрешенной, неизбывной простотой. «Дженни туфлю потеряла, долго плакала, искала. Мельник туфельку нашел и на мельнице смолол». Все.

Описывая работу над «Девичьим источником», Бергман подчеркивает, что его прежде всего интересовали не религиозные мотивы, а сама история убийства и мщения. Зрители, узнавая близкую славянскому сознанию картину двоеверия и религиозного синкретизма, видели за кровавой притчей конфликт христианки-девственницы и язычницы-блудницы, одна из которых парадоксально воскресает в мученичестве, а другая парадоксально гибнет во грехе.

А между тем, за этой историей принципиально не стоит ничего. Она прекрасна и мудра сама по себе, и ее необъяснимая, чарующая окончательность порождена именно эстетикой самого события, эстетикой рассказанной истории.

Убийство героини происходит на полпути в церковь, на пути через лес и капище, на пути из тепла родительского дома, из утренней юношеской свежести, из капризного довольства всеобщей любимицы — в чужую хаотичную непредсказуемость.

Сам Бергман не просто заворожен мифом, он живет внутри него — но живет по своим правилам. Герой мифа двигается из Дома — в Лес, от своего — к чужому. Казалось бы, в «Девичьем источнике» все та же идеальная сказочная траектория. Но здесь имеется и конечный пункт, и этот конечный пункт — церковь, некое недостижимое идеальное инобытие. Церковь — по ту сторону Дома и Леса, по ту сторону своего и чужого, явного и тайного; возможно, и по ту сторону мифа в целом. С другой стороны, бергмановская героиня Карин, вопреки канонам мифа, не одерживает победу над силами Леса, подчиняя и тем самым приобщая его к освоенному, «своему» пространству, — она гибнет в Лесу и от рук лесных людей, лесных существ. Лес непобедим и неизменен, его нельзя преобразовать и приручить. Он, как и Карин, ценен своим постоянством и своей прямотой.

Девичий источник

Другой мифологический стереотип, обыгрываемый Бергманом, — стереотип злой дочери и доброй падчерицы. Падчерица как сказочный персонаж традиционно была вариантом того младшего, который, несмотря на невыигрышные позиции на старте, в итоге и оказывается подлинным героем. У Бергмана беременная колдунья, приемыш, рабочая лошадка — явное зло и явная темная сторона, а своевольная, изнеженная белоручка Карин так же очевидно олицетворяет свет. И она поругана и убита не для того, для чего в «Морозко» вторая из сестер измазана дегтем и посажена на свинью. Карин слишком хороша для Леса. Она слишком целомудренна, безоглядна, неосторожна, царственно небрежна, у нее слишком нежные руки, слишком светлые волосы, слишком чистый лоб. Ее смерть, как всякая мифологическая смерть, — плодотворна, она порождает главное — порождает зримое, осязаемое чудо источника. Так вся история обретает черты мифа о происхождении — в данном случае, происхождении источника, ибо результат мифа, результат мифического события — не аллегория и не дидактика, а обновление, до-создание физического мира. Энергия мифологической смерти, мифологического соития преобразует реальность в ее чувственном воплощении. При этом смерть Карин — не спасительная жертва, и она одновременно разрушительна, поскольку уничтожает саму возможность абсолютной чистоты, абсолютной гармонии. Лес может присвоить ее и овладеть ею лишь убив. Карин и Лес несовместимы, как несовместима Карин и со своей темноволосой спутницей, и с вечером (старостью, увяданием, местью), и с тяжестью дальнего пути. Карин — утренний цветок. После ее смерти, как после смерти Авеля, сбывается смерть как таковая, сбывается смертность, бренность, конечность жизни. И месть не уравновешивает — она предсказывает грядущую ночь, завершает цикл, зовет закат. Чтобы научиться жить — приходится учиться убивать. Мифологическое время кончается — кончается время впервые происходящих событий. Наступает история, наступает культура — дурная бесконечность приукрашивающихся, обрастающих подробностями повторений. И действие логично переносится из произвола природы, из лесного классического просцениума — в тесноту рукотворных помещений, где свершается бессильный, бессмысленный акт мщения. И лишь под конец, в свете свершающегося чуда, дающего смысл происшедшему, — в свете рождения источника — герои выходят из Дома и идут в Лес, под открытое всевидящее небо.

Миф — это всегда однажды и всегда каждый миг. Каждое утро в лучах желтого солнца просыпается беззащитная беспомощная красота. Каждый день она гибнет в немой мрачной чаще. И каждый вечер обагрен кровью.


Читайте также

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: