03 / 03 / 2013

Раз в жизни: Чарльз Лоутон

Ночь охотника. Реж. Чарльз Лоутон, 1955

Сегодня мы будем говорить о самом известном (а для многих — единственном известном) фильме нашего цикла: «Ночь охотника» Чарльза Лоутона. И хотя сам по себе Лоутон тоже известен весьма и весьма неплохо, возможно, имеет смысл коротко напомнить, кто это был такой, откуда взялся и что значил для своей эпохи.

Как и многие другие звезды английского кино, Чарльз Лоутон — актёр, по преимуществу, театральный. Будучи 1898 года рождения, начал он для актера сравнительно поздно, в 27 лет, уже успев прежде поучаствовать в Первой Мировой. А кроме того — на протяжении нескольких лет честно пытаясь продолжать семейное дело: его родители содержали небольшой отель, и сын работал у них на подхвате, а со временем должен был этот бизнес перенять. Однако в 1925 году он все-таки уговаривает родителей отпустить его в актеры. Поступает в знаменитую RADA, Королевскую Академию драматического искусства, — правда, на годичный курс. И, соответственно, год спустя, в 1926-ом, дебютирует на сцене в роли Осипа в «Ревизоре». А через пять лет к Лоутону в английских театральных кругах уже вполне применимо слово «звезда», и он едет на бродвейские гастроли, которые проходят с большим успехом. Именно тогда и там, по ту сторону океана, он начинает сниматься в кино. Однако славу киноактёра он обретает всё же благодаря английскому фильму, по возвращении из Америки: в «Частной жизни Генриха VIII» Александра Корды Лоутон играет заглавную роль и получает за неё «Оскара». (В те, первые годы звукового кино, под юрисдикцией «Оскара» в равной степени находится весь англоязычный кинематограф, — так как прокатный рынок определялся языком.) И на протяжении 30-х Лоутон одинаково успешно работает и в кино, и в театре: в первом у него ряд больших проектов и больших ролей, особенно в Голливуде (как капитан Блай в «Мятеже на «Баунти»» или Жавер в «Отверженных»), во втором — бóльшая часть шекспировского репертуара. А в 1936-ом он даже становится первым в истории английским актером, который выходит на сцену «Комеди Франсэз» — в роли Сганареля в «Лекаре поневоле» Мольера.

Ночь охотника. Реж. Чарльз Лоутон, 1955

У Лоутона чертовски странная внешность. Для тех, кто в жизни несчастлив и никогда его не видел, уточню: уже в подростковом возрасте он описывает свою внешность как некое «дохлое толстокожее животное». И надо признать, что с возрастом ситуация только усугубляется. Однако именно это позволило ему снискать наиболее громкий и устойчивый успех в ролях ребячливых тиранов. В голливудской номенклатуре был такой термин — prime cast: актёры, которые первыми рассматриваются в качестве претендентов на роли того или иного типа. Так вот, если в сценарии историко-костюмного фильма есть инфантильный, бушующий, капризный, жестокий, коварный и при этом, разумеется, добродушный тиран, то Чарльз Лоутон — кандидат номер один: за Генрихом VIII следует Нерон в «Знаке Креста» ДеМилля, Клавдий в так и не осуществленном фильме фон Штернберга «Я, Клавдий» — и многие другие.

В 40-е годы, однако, Лоутон перестает восприниматься столь безоговорочно. Буквально: его роли становятся предметом дискуссий для критиков. И когда выходит очередной фильм с Лоутоном, то одни говорят, что это «удивительное-блестящее-превосходное исполнение», а другие пишут как бы «через губу» и упрекают в переигрывании. В 1943, кажется, году один из американских критиков пишет: «история упадка таланта Чарльза Лоутона — самая драматичный из сюжетов современного Голливуда». Отдельные роли, в которых Лоутон безоговорочен по-прежнему и не вызывает споров, по большей части сыграны им в фильмах режиссеров выдающихся, таких, как Жан Ренуар или Альфред Хичкок. Так что сомнений и скепсиса эти удачи не рассеивают.

Ночь охотника. Реж. Чарльз Лоутон, 1955

К концу 40-х Лоутон становится менее востребован в кино, зато открывает для себя новое поле деятельности: он начинает выступать с чтениями. И в этом качестве вновь обретает славу — может, чуть более камерного толка, но от того не менее достойную. Он разъезжает по Америке со спектаклями-концертами, где читает фрагменты из классической литературы, и в первую очередь — из Библии. Поэтому когда в сегодняшнем фильме вы увидите героя, который колесит по Америке и безостановочно цитирует Библию, можете быть уверены: это одна из первых причин, по которым Лоутон берется за свой единственный кинорежиссёрский проект.

Роман Дэвида Грабба «Ночь охотника» выходит из печати в 1953 году, получает самые восторженные отзывы литературной критики, — и Пол Греггори, постоянный продюсер Лоутона и, в частности, его разъездных чтецких спектаклей, покупает права. С тем, чтобы его друг и компаньон дебютировал в режиссуре. Идея не так внезапна, как может показаться. Во-первых, к тому времени Лоутон и на сцене играет меньше, зато всё больше ставит, и опыт театральной режиссуры у него накоплен уже немалый. Во-вторых, ещё вопрос, чего больше в таком своеобразном формате, как спектакль-чтение — актёрского или режиссёрского. Кроме того, Лоутон работает и как педагог: открывает некое подобие частной актерской школы у себя в Лос-Анджелесе и в основном преподает там сам (порой приглашая друзей, вроде Чаплина, давать мастер-классы). А это занятие тоже изрядно тренирует «режиссёрские мышцы».

Ночь охотника. Реж. Чарльз Лоутон, 1955

Причины, по которым Лоутон ухватывается за роман Грабба, в мировом киноведении разобраны детально. Не все из них равно правдоподобны, и уж точно не все равнозначны. Но любопытных совпадений, даже если считать их таковыми, там в изобилии. В 50-е и 60-е годы, когда в американском киноведении и кинокритике особенно моден фрейдизм, наиболее часто упоминаются две причины: дети и чувство вины. У Лоутона это связано. Даже в те времена не особо скрывается, что Лоутон — человек, как говорится, «нетрадиционной сексуальной ориентации». Поэтому когда он в конце 20-х женился на Эльзе Ланчестер, которая вскоре стала его постоянной партнершей во многих фильмах, от «Частной жизни Генриха VIII» до «Свидетеля обвинения», — то она поставила условием этого брака, что у них никогда не будет детей. Для Лоутона это было тяжело. Он очень любил детей. В этой любви не было никакой умилительности, никаких литот, никаких «мимими». Но та ребячливость, которая позволяла ему столь успешно играть капризных тиранов, была, по свидетельству всех его друзей, неотъемлемой частью и его натуры, и его творческой лаборатории.

Более того, специфическое сочетание инфантильности с жестокостью, которое в упомянутом уже (вероятно, неслучайно) Чаплине открыл еще Эйзенштейн, было, по-видимому, связано с самой сутью метода Лоутона. Критики попроще страшно удивлялись, наблюдая, как этот человек — очень робкий в жизни, даже, пожалуй, трусоватый, — попадая на съемочную площадку или на сцену, становился абсолютно безжалостным во всем, что касалось постановочного процесса, работы с актерами и особенно работы с текстом (лоутоновские инсценировки классической литературы отличались неслыханной для тех академических времён свободой в обращении с материалом). Это даже не было «перевоплощением» — это происходило так просто, словно перед человеком вдруг поставили знак «минус», и он становился собственной противоположностью. Когда речь шла о Шарле Ванеле, мы тоже говорили о двойственности актёрского внутреннего мира, воплощённой в структуру режиссёрского опыта, но там двойственность существовала на уровне «внутреннее/внешнее». В случае «Ночи охотника» можно сказать, что две составляющие своего актёрского мастерства Лоутон разводит на противоположные полюса драматургии фильма. И строит его на противопоставлении между добром и злом — теми самыми, которые, смешиваясь внутри творческого организма самого актера, порождали его стиль и способ существования.

Ночь охотника. Реж. Чарльз Лоутон, 1955

Лоутону надо было заняться режиссурой, об этом ему твердили все его друзья. Не для «роскоши самовыражения» — тут ему, пожалуй, актёрской практики хватало. Но проблема заключалась в том, что, как писал впоследствии сам Лоутон, актерская работа занимала примерно одну десятую той энергии, которая в нем бурлила, и остальные девять десятых надо было куда-то девать. Отсюда, по-видимому, его неуёмные сексуальные аппетиты, бывшие притчей во языцех; но, что уж тут, режиссура способна восполнить эту нехватку куда эффективнее. Видимо, если уж доискиваться психологических причин, именно здесь — объяснение тому, с каким азартом Лоутон ухватился за кинопроект, предложенный продюсером.

«Ночь охотника» — стопроцентно авторский фильм, и то, что мы видим на экране, с точностью до устройства каждого кадра соответствует режиссёрскому замыслу. Небывалая вещь для американского кинопроизводства, да и вообще нечастая. Отчасти это объясняется той, совершенно уникальной атмосферой, которая царила на съемках. Все друг друга любили настолько, что даже Роберт Митчум, исполняющий главную отрицательную мужскую роль, был необычайно смирен. В одной книге, посвящённой «Ночи охотника», есть фотография, где Лоутон дает указания Митчуму, с характерной подписью: «Митчум впервые в жизни серьезно слушает режиссера». У Митчума, между тем, к этому моменту уже 12-тилетняя карьера за спиной, но автор подписи прав: все эти двенадцать лет актёр был совершенно неуправляем, у кого бы ни снимался — фон Штернберга, Миннелли или Преминджера. А у Лоутона притих. Тот о нём очень заботился и всё время переживал: ну как же, роль абсолютного зла, она же всю карьеру юноше испортит. Юноше под сорок, и з�