Грамматика террора


Реклама системы наружного наблюдения (2008)

Очевидно, что терроризм в его современном изводе так
сложно встроен в нашу жизнь, что кинематографу приходится вырабатывать для разговора о нем новый язык,
формулировать новые этические законы, прочерчивать
новые моральные границы, за которые не должна заступать нога кинематографиста.

Еще недавно террорист был героем исключительно
фильма-катастрофы, а сегодня мы наблюдаем удивительное разнообразие жанров: от формальных хорроров вроде фильма «Немыслимое» до сатирических комедий вроде «Четырех львов». Еще вчера террор был недугом мультиконфессиональным и мультинациональным, а сегодня
террористы в кино — почти всегда мусульмане. Взгляд на
международный террор сегодня — это чаще всего взгляд
ксенофоба: на экране люди в арафатках, из динамиков —
крики «Аллах акбар».

Однако язык кинематографа гуманистичен и другим, по
всей видимости, быть не может. Поэтому разговор о терроре неизбежно сводится к разговору о тех, кто является
его творцом: террористах. В «Четырех львах» (Кристофер
Моррис, 2010), шокирующей комедии о природе террора,
нам показывают, в общем, обычных, милых людей. У каждого своя бестолковая история, не сопереживать которой
невозможно. Тем временем эти люди делают взрывчатку —
чтобы убивать. Когда случайно гибнет один из героев, мы
испытываем... жалость. Почему? Потому что мы уже включили его в наш гуманистический проект, который предлагает видеть за каждым поступком личную трагедию. Но
приближает ли нас это сочувствие к пониманию правил,
по которым функционирует машина уничтожения, частью
которой являются эти люди?

Умные и неленивые авторы «Четырех львов» не чешут
всех под одну гребенку: они делят мусульман на «обычных»
и политически активных, «взрывоопасных». Этот фильм —
вообще удачный материал для разговора о многоплановости современного террора: он наглядно иллюстрирует процесс «обратной культурной интеграции», который
идет сегодня в европейских странах. Поколение детей
иммигрантов переживает кризис идентичности и связанный с ним кризис локальности. Главные герои «Четырех львов» — это люди, которые живут одновременно
в двух взаимоисключающих системах координат: Англии
и Пакистане. Они системно нелепы во всем, за что берутся: и когда пытаются выстрелить в пустыне из «стингера»,
и когда взрывают лондонский марафон. Герои всегда не
у себя дома — и в терпимой к культурным меньшинствам
Британии, и в лагере террористов в Пакистане.

Терроризм сегодня — это новый и непонятный вызов;
на наших глазах рождается новый язык насилия, который
является вызовом современной системе государства в целом. Раньше под террором понимались различные по сути,
но близкие по форме явления: Rote Armee Fraktion, ЭТА
или «Хезбалла». 11 сентября привело эти разные «терроризмы» к единому знаменателю. Сформулировало единые
правила грамматики террора.

Конечно, политический террор существовал всегда.
И стандартным для политического террора считалось
наличие автора: террористы всегда стремились к тому, чтобы добиться, как это определяют американцы, fearful
state of mind, объявить urbi et orbi о своих требованиях,
что называется, «взять на себя ответственность». Кроме
того, если насильственный акт — это высказывание, то
у него должна быть определенная цель, ради которой он
и планируется. В фильме «Немыслимое» (Грегор Джордан,
2010) засадившие террориста в клетку военные отчаянно
пытаются понять, чего именно тот добивался. Сегодня террористы нередко предпочитают оставаться в тени (вспомним, к примеру, недавний теракт в Домодедово): взрыв
превращается в анонимное бесцельное высказывание.
Современный террор характеризуют отсутствие смысла,
его инфляция. В чем идея послания, если не существует
способа это послание расшифровать?

Одновременно терроризм стал и способом обессмысливания войны как таковой. Когда армию используют для «замирения», начинается война. Когда армию используют для войны с террором, начинаются Абу-Грейб,
Чернокозово, Гуантанамо. Отрубать террористу пальцы,
вырывать, как в «Немыслимом», ногти — это, что ли, военная операция? Борьба с терроризмом развязывает руки
тем, кто хотел бы отменить habeas corpus, первооснову
всех гражданских свобод. То есть общество (государство)
начинает говорить с террористами на единственном понятном им языке — языке насилия; чем же, в таком случае, террорист хуже государства, которое его убивает?
Прибегая к карательным мерам, государство превращает террориста в воина и жертву. Именно так кажется героям фильма «Рай сегодня» (Хани Абу-Ассад, 2005) — потенциальным шахидам. Фигура террориста-смертника
уникальна, потому что из мира живых он исключил себя
еще при жизни. Его диалог — это диалог с мертвыми, они
для него важнее живых. Разрушение становится навязчивой идеей для того, кто уже и так выключен из социальнополитической жизни.

Парадокс, но правонарушение гарантирует ему утраченные гражданские права, хотя бы в виде прав подследственного. Схожим образом рассуждала ставшая жертвой
революционного террора Олимпия де Гуж: если женщина
может взойти на эшафот, она может войти и в парламент.
Террор — война личная, война одного против структуры, как это было в деле Унабомбера. Вдруг выяснилось,
что политическое насилие не является больше прерогативой государства — теперь это возможность личного
бунта и восстания.

Проблема терроризма, очевидно, связана с кризисом
национального государства. Ведь национальное государство представляет себе войну с террором как войну
с чем-то территориальным, географически и политически
определенным. Например, говорим «недемократический
режим» — подразумеваем «терроризм». Однако сегодня
борьба с террором все чаще не поддается локализации:
нет ни главного террориста, ни центрального террористического офиса, и потому привычная логика войны не действует. Для того чтобы провести контртеррористическую
операцию, нужно не просто определить врага, но и разоблачить целое сообщество преступников. Посмотрите на
ситуацию в Ираке: вводя туда войска, вы овеществляете
терроризм, конкретизируете его, даже культивируете, в то
время как реальные террористы растворяются в песках
Афганистана или Пакистана.

Очевидно, речь идет о негативном конструировании:
язык насилия, на котором говорит одна сторона, быстро
перенимается другой стороной. В итоге получается, что
тюрьмы ЦРУ и разрешение пытать людей, подозреваемых
в терроризме, скорее говорят о насильственной природе
современного государства, нежели о наличии террористической сети. То есть терроризм определенно достигает главной своей цели. Американский «Закон о патриотизме» и аналогичные ему инициативы трансформируют
демократический мир, распространяя на него правила
грамматики террора. Борьба с терроризмом методами
терроризма означает создание другого мира, в котором
язык насилия становится универсальным языком принятия
решений. Террор растет из ненависти, и тот, кто наиболее
успешен в борьбе с ним, одновременно наименее человечен. В этом ужас финала фильма «Немыслимое»: войну
с террором проигрывает тот, кто отказывается применять
пытки. Человечность обречена. Именно она становится
главной жертвой в этой битве.


Читайте также

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: