Дом, в котором страшно — твой
В прокате 4К-реставрация одного из самых человеческих фильмов о привидениях. Говорят, ужас помогает ощутить себя живым. Главное — не прозевать момент, когда начинаешь превращаешься в призрака среди живущих. Вероника Хлебникова — о своем любимом фильме Алехандро Аменабара «Другие».
Темный дом Стюартов запечатан тяжелыми портьерами — не жилище, а саркофаг. Дневной свет под запретом, дети Энн и Николас его физически не переносят. На крыльце жутко спокойные незнакомцы в черном — соткались из мутной белизны, поглотившей остальной мир. Муж красивой и строгой Грейс Стюарт ушел на фронт, никак не вернется, и теперь все в тумане — пробирающая до костей метафора войны, насилия и безнадежного одиночества.
Неизвестно, что страшнее, понимать, кто ты и что творишь, или не догадываться
Юная нервная Николь Кидман в роли Грейс цепляется за перила строгих правил, но в любой момент готова сорваться и схватить ружье, чтобы отстоять свое — детей, дом, убеждения, кодекс поведения — от вторжения. От того, что прольет свет на происходящее в доме. Она сводит с ума взвинченным рисунком движений, балансируя между дверей и миров. Кидман в самом расцвете ее красоты играет женщину, потерявшую что-то главное и не осознающую дикий масштаб случившегося. Неизвестно, что страшнее, понимать, кто ты и что творишь, или не догадываться.
Персонажи Алехандро Аменабара боятся, сами не зная чего. От запертой двери к другой, прочь от дневного света, от памяти и от страха мать уводит и прячет детей, бережет при свечах, в полумраке. Их, конечно, найдут, и придется все вспомнить, чтобы уже никогда ничего не бояться.
Аменабар сохраняет истончающуюся границу миров, экономя на громком и ударном
«Другие» с Николь Кидман и «Ванильное небо» с Томом Крузом вышли на экраны в один год, когда брак актеров переживал распад, будто повторяя истории Аменабара. Долгое время Алехандро Аменабар был оригинальнее всех в своем поколении, его кино завораживало, особенно — намеренная слепота «Других». Он дебютировал в 1996 году фильмом о студентке киноведческого факультета, чей диплом посвящен снаффу, и она на практике познает все этапы его производства, едва избегнув финального.
Болезненный сюжет «Других» играючи меняет местами жизнь и смерть, неожиданно переворачивая тот свет и этот. Туман прячет дом и лужайку, перенося усадьбу в другое измерение. Она стоит особняком от эпох и умонастроений. За стенами дома и туманом всегда война, всегда кладбище и прощанье. Вызванный Аменабаром дух готики затаился, не мигнет лампой — в доме нет электричества, не заплачет тихонько в шкафу, не прогремит костями под половицей, не выдаст себя ни когтем, ни копытом. Гости, которых не звали, не похожи на химер и диковинных монстров. Они звучат иначе: будничными хозяйскими голосами. Пока их слышит только дочка Грейс, пугая младшего брата и выводя мать из себя своим уверенным тоном.
В этом сдержанном мраке, в этой элегантной светобоязни чувствуется соответствие некой незыблемой гармонии. Осень туманная — идеальное время для выяснения отношений с собой и окрестностью. Черные голые ветки деревьев взбивают воздух в млечную гущу. Гадать, кто ты, где очутился и что считаешь своим. Туман пеленает мир так туго, что способен выжать из пазух реальности призраки любимых людей, давно покинувших дом или, может быть, жизнь.
Этот смутный субъект изгнания — «Виридиана» Луиса Бунюэля
Трое в черном, слуги, когда-то жившие тут, намекнут на испанскую родню кинематографа Аменабара — «Виридиану» Бунюэля, где другой юной красавице предстоит карнавал, и до ада — три шага в бреду. Слуги вернулись, чтобы поселиться в доме уже навсегда. Бледная Грейс гремит ключами, отпирает и запирает замки: ни одна дверь не должна отвориться прежде, чем не будет заперта предыдущая. При свечах читает дочери и сыну из Писания, задает им уроки чужих языков и заставляет складывать яблоки, промытые водой из труб бассейнов призрачной арифметики. Что не призрачно при свечах?
Ужасное перетекает в удивительное под прикрытием безличных фраз
Страх неизвестности — не такое сильнодействующее средство как общепринятые жанровые приемы, он почти изъят из обращения в связи с девальвацией любых тонких субстанций вроде стыда, деликатности, щепетильности. Алехандро Аменабар сохраняет истончающуюся границу миров, экономя на громком и ударном.
Ужасное перетекает в удивительное под прикрытием безличных фраз, избегающих называть вещи и состояния их именами. Призраки сохраняют инкогнито, но однажды все двери откроются, гардины исчезнут и дикое прозрение освободит от кошмара.
Грейс — диктатор, не уступающий своих владений, не сдающий своих притязаний, но Аменабар, чья семья дважды спасалась от диктатуры — Франко и Пиночета, знает, что ее срок не вечен.
Все, что подвластно Грейс — это держать спину и скрывать свою ярость, свое желание и бунт за незнанием, нежеланием помнить и знать. Фильм построен на умолчании и утаивании. Он не пытается высветить семейную и супружескую трагедию будничным светом пасмурных утр, которые мы проводим в отсутствие любимых. Он придает повседневной пытке оставленности остраняющие ее черты беспробудного кошмара, но пользуясь жанром хоррора очень осторожно, вполсилы.
Фотографии мертвых, навязчивые звуки рояля в пустой гостиной, далекие голоса, забытые жизни. Тем доходчивее вырисовывается суть. Мы настолько жизнелюбивы, то есть привязаны к жизни, которую отождествляем с благополучием и утешением, что не способны заметить, как утратили лелеемый статус. То, что мнит предстать на экране проблемой идентификации: дома — с владением, себя — с хозяевами, живущих — с живыми, мертвых — с отсутствующими, а других — с адом, оказывается всего лишь поиском убежища. Где примоститься, к чему притулиться, не суть, надо лишь иметь дерзновение вспомнить все, чтобы уже никогда не бояться, и упрямо твердить: это наш дом, это наш дом, это наш дом.
Читайте также
-
Собачка говорит «гав» — «Здесь был Юра» Сергея Малкина
-
Это другое дерево — «Молчаливый друг» Ильдико Эньеди
-
Маленький человек на afterparty — «Голубая луна» Ричарда Линклейтера
-
Мы теннисные мячики небес — «Марти Великолепный» Джоша Сэфди
-
Оставайся, мальчик, снами — «Воскрешение» Би Ганя
-
В чертогах Снежной королевы — «Ледяная башня» Люсиль Хадзихалилович