Андрею Смирнову — 85
Сегодня исполнилось 85 лет Андрею Смирнову, нашему современнику, режиссеру великих «Белорусского вокзала» и «Осени», недавних «Француза» и «За нас с вами». Вспоминаем тексты разных лет о Смирнове — режиссере, чье кино всегда оказывалось неудобным для своего времени и потому неизменно оставалось с ним в споре.
Олег Ковалов
Проникновенная баллада о фронтовом поколении, фильм «Белорусский вокзал» сразу стал частью народного сознания, словно существовал там всегда, как дерево в поле. Вряд ли притихшие в залах люди запомнили фамилию режиссера: произведение как бы уже не принадлежало своему создателю.
Андрей Смирнов дебютировал фильмом «Пядь земли» (совместно с Борисом Яшиным). Неспешный и вроде бы непритязательный рассказ об окопных буднях дышал тем «чувством войны», которое жило в крови у детей фронтовиков, но ничем от прочих зрелых дебютов не отличался. Зато уникален был «Ангел». Фильм счищал камуфляж «романтической героики» с Гражданской войны, являя ее дикий и страшный лик. Сам стылый, промозглый воздух этого фильма словно пронизан фанатизмом и остервенелой жестокостью воюющих сторон. Народ впал в исступленное самоистребление, время, как обезумевшее колесо, сорвалось с оси и вскачь понеслось в бездну… А ведь в тематических планах «Ангел» числился в качестве юбилейного подношения к 50-летию советской власти — и, конечно же, со скандалом лег на «полку».
«Белорусский вокзал» продрался к зрителю. Не было бы счастья, да несчастье помогло: вслед за лязгом наших танков по пражской брусчатке по экранам загрохотала эпопея, где мудрый Сталин «освобождал» народы Европы. Однако наглое клацанье милитаристскими затворами нужно было чуть приглушить, и власти скрепя сердце закрыли глаза на оппортунистический по сути реализм этого непарадного фильма.
В «обойме», куда было Андрея Смирнова зачислили, он оставался недолго: его следующая режиссерская работа вызвала «нездоровый ажиотаж у части населения». «Осень» на свою голову высекли в прессе, и зрители рванули выискивать по кинотеатрам картину, где, по слухам, цвела диковинная для постного советского экрана «эротика». Камерная, с горчинкой и светлой печалью история любви действительно была чувственной, но популярной стала по другой причине: пока режим мобилизовывал население на героический труд, она утоляла «голод чувств», заметно обострившийся в семидесятые. В опалу Андрей Смирнов попадал с регулярностью приливов и отливов, не устраивая начальство не только своими фильмами, но и как-то всем сразу: точной прямой речью, выдающей неумение лгать и лукавить, статной угловатой фигурой, всегда неуместной и лишней в казенном интерьере, нервным заостренным профилем и въедливым горящим глазом.
С регулярностью приливов и отливов
В свое время режиссерскую судьбу Смирова ломали образцово-показательно — без публичных эксцессов, специальных постановлений, лишнего шума. Кому-то могло показаться, что для обиженных режимом перестройка — время реванша и сатисфакции. Но жизнь не развивается по законам мыльных опер, и «все будет хорошо» разве что у тех, кто смеет озаглавливать таким образом свои произведения…
Ковалов О. Смирнов Андрей // Новейшая история отечественного кино. 1986–2000. Кино и контекст. Т. III. СПб.: Сеанс, 2001.
Говорит Андрей Смирнов
В советском кино режиссер поневоле становился профессиональным лгуном. Если ты хотел снять что-нибудь, хоть немного отличное от обычной жвачки, ты должен был прятать свои намерения — писать одно, снимать другое, монтировать третье. Не показывать худсовету и парткому самые эффектные кадры, вставлять сцены, которые временно усыпят бдительность начальства, а потом будут выброшены. К несчастью, все равно приходил момент расплаты — сдача готовой картины, тут и начиналась катастрофа, борьба за каждый кадр, за каждую реплику…
(Предисловие Андрея Смирнова). Жила-была одна баба. А.С. Смирнов — Санкт-Петербург: Мастерская СЕАНС, 2011.
Мы сделали на третьем курсе учебную работу, короткометражную картину по рассказы уехавшего впоследствии в Англию Анатолия Кузнецова «Юрка, бесштанная команда». Нас было четыре режиссера, а главную роль играл Вася Шукшин. Зиновий Гердт там тоже играл. И именно тогда я впервые в жизни услышал слова зам. директора института: «Ну что вы сняли? По помойкам ходите… Негативный образ советской действительности, все время какие-то неустроенные судьбы». И эти же самые слова я слышал всю свою дальнейшую жизнь на каждом худсовете, посвященной всякой моей новой картине.
Цензура началась во ВГИКе, она входила в процесс обучения. Начальство было довольно, если ты снял красивые картинки под лирическую музыку, беготню влюбленных по лесу, девушку в газовом шарфике, развевающемся на ветру. Стоило прикоснуться к реальной действительности — что во ВГИКе, что на Мосфильме, — реакция была та же.
Смирнов Андрей. «Белорусский вокзал» закрывали четырежды // Литературная газета. 2005. 27 апреля.
Я всегда с завистью и подозрением вспоминал классическое высказывание Рене Клера: «Мой фильм готов, осталось его снять». Думаю, все же лукавил мастер с присущей его соотечественникам тягой к блестящей фразе. Потому что, как бы тщательно ты ни рассчитал метраж кадра, как бы здорово ни играли актеры и ни снимал оператор, в тот момент, когда ты соберешь снятый материал за монтажным столом, ты увидишь — все пропало, мелодия, которая была отчетливо слышна в сценарии, потерялась, она то пробуксовывает, то бормочет скороговоркой. Тебе предстоит пережить отчаяние от собственной бездарности, каждый день задаваться сакраментальным вопросом — где были мои глаза и уши на съемке этой сцены? Потом придется шаг за шагом избавиться ото всего, что не получилось и чего нельзя исправить монтажом или озвучанием и, наконец, забыть сценарий. Забыть его, чтобы построить фильм.
Смотрим фильм — читаем книгу
У фильма своя мелодия, и ее нужно расслышать. Когда наконец сложатся несколько эпизодов, и она вдруг зазвучит, все начинает меняться — концы и начала сцен, важное и второстепенное, линии, которые казались необходимыми исчезают, а другие неожиданным образом переплетаются. Самый счастливый момент в этом мучительном процессе — когда ты перестаешь принимать решения, складывающийся материал ведет тебя, он сам меняет ритм и способ рассказа.
(Предисловие Андрея Смирнова). Жила-была одна баба. А.С. Смирнов — Санкт-Петербург: Мастерская СЕАНС, 2011.
Алексей Васильев, «Белорусский вокзал» — Купе курящее
«Душевное застолье — вот чего не найдешь нигде, кроме как в советских фильмах», — писали еще во времена позднего сталинизма кинокритики легендарного французского журнала Cahiers du Cinéma, ставшие позже режиссерами «новой волны». Но если сцена про «Здесь птицы не поют» довела бы их до экзальтации, то поминальный банкет из начала заставил бы мощно удивиться. Казенные тосты, жесты, взгляды и женская истерика, положившая конец мероприятию уже до того, как была опрокинута первая рюмка.
Купе курящее
Но перелом, тот путь, которым фильм пройдет от неловкого пролога к радушному финалу, уже в рамках той первой сцены все же начинает один из героев. Это Евгений Леонов. Он заявляется в своей кожанке и кепке в компании большого начальника, которого прислуга безошибочно опознает по роговым очкам, и его принимают за шоферюгу. Ему наливают рюмку и борщ на кухне. Он не возражает и, пока «начальники» телятся за нетронутым столом, наворачивает и то, и другое под причитание слезливой домработницы «Кушай: я люблю, когда хорошо кушают».
Михаил Щукин, «Осень» — Рифма к слову «осень»
Слова примеряются друг к другу, режут слух, зачеркиваются, вновь возникают в конце строки на протяжении фильма. Рифмы складываются и упраздняются режиссером — поэтический каламбур. События в картине возникают из слов, из прекрасных, построенных на игре диалогов. В поисках удачного слова герои весь фильм говорят.
Рифма к слову «осень»
Фильм «Осень» — развернутый поэтический образ. В набитой людьми пивной с кисловатым пойлом сквозь «Опять от меня сбежала последняя электричка», сквозь «Пусть бегут неуклюже…», сквозь есенинское «Увяданья золотом охваченный…» говорит Пастернак:
В горячей духоте вагона
Я отдавался целиком
Порыву слабости врожденной
И всосанному с молоком.
Ингмар Бергман
Дорогой Андрей! Мы с Ингрид провели вчера потрясающий вечер в нашем маленьком кинотеатре, здесь, на острове, и получили огромное удовольствие. Мы смотрели твой фильм «Осень». Спасибо за этот великолепный концерт камерной музыки. С дружеским приветом,
Ингмар Бергман.
Из письма Андрею Смирнову // Андрей Смирнов «Лопухи и лебеда»
Ксения Рождественская, «Жила-была одна баба» — Всё утопить
Смирнов не фильм снял, а написал русский роман, каких давно не было: с любовью к Бунину и Чехову, с дотошностью советского режиссера, с неуклюжей нежностью и безжалостностью шестидесятника, с прекрасными и точными актерскими работами. И без всхлипов и почти без красивостей. Сегодня большое кино пишет Историю крупными мазками и «великими людьми»: если не Колчак, то Сталин или Ельцин. Смирнов же снимает так, как будто он из «новой русской волны», — снимает о человеке, которого никто не вспомнит, не выделит из общего числа убитых, умерших или все еще живых.
Всё утопить
Его роман — и о русской идее, беспощадной и агрессивной («Нет народа окаянней нас», — говорит мужик на богомолье, и тут же начинается драка). И все-таки слишком скучно и просто было бы считать Варвару символом многострадальной России, которую насилуют все подряд. Ее любят беглые каторжники и малахольные мужички, не может удовлетворить собственный муж, ее секут и раскулачивают, а она рожает от кого придется, ворует, хоронит и, как у Лескова, «терпит все, словно каменная, и не разберешь никак: не то она чувствует, что терпит, не то и не чувствует». Варвара все-таки не символ, она человек, просто ей выпала такая судьба, что весь реализм, вся обыденность, да и вся жизнь в конце концов идут на дно.
Михаил Щукин, «Француз» — Сокровенный человек Андрея Смирнова
«Француз»: Сокровенный человек Андрея Смирнова
Сокровенный человек Смирнова — это человек, который живет не по лжи. Он, как и француз в России, всегда изгой, всегда неустроен и бесприютен, неудобен, чем бы ни занимался — потому что правда у Смирнова — существующая исключительно в высоком, но при этом лишенном идеологических, излишне торжественных коннотаций смысле — всегда неудобна и бесприютна. Сокровенные люди Смирнова — это слесарь Иван Приходько (Евгений Леонов), бывший командир разведки в «Белорусском вокзале» (1970), ленинградские интеллигенты Саша с Ильей (Наталья Рудная и Леонид Кулагин) в «Осени» (1974), и архитектор Квашнин (Сергей Плотников) в фильме «Верой и правдой» (1979).
Михаил Щукин, «За нас с вами» — Сказка страхов
Лейтмотив Смирнова: жизнь удивительнее, непредсказуемее, может быть, даже, проще, чем ожидаешь, и щедрее, жалостливее, что ли, чем о ней устно или письменно размышляют. «Объяснять бесполезно. Либо оно сидит в тебе от мамкиной груди, либо не дано… Выжить в этой жуткой стране можно только любовью», — звучит в финале его последней на данный момент кинокартины «За нас с вами».
Сказка страхов — «За нас с вами» Андрея Смирнова
Зачем же о тоталитаризме, репрессиях, борьбе с космополитизмом, о деле врачей Смирнов снимает яркую, сочную, будто поздравительная открытка «С новым 1953-м годом!», картину? Здесь нет запахов и пыли, нет зловония и пролежней, нет раздробленной на куски и заново собранной реальности (как у Германа); нет множественных оптик, всестороннего, въедливого наблюдения за действительностью с ее рефренами, замедлениями и скоростями, шепотами и криками (как у Муратовой). Это, скорее, детский сон — пестрый, цветастый, прекраснодушный.
Может быть нам, людям, людишкам, человекам, человечкам, человечищам (кто бы ни были), снова рискнуть: познать добро и зло, отделить одно от другого, назвать вещи своими именами. Выпьем для храбрости — «За нас с вами!», как говорится. И перестанем бояться. Совсем.
