18+

Подписка на журнал «Сеанс»

5

Виталий Комар: Еще никто не построил машину времени

Виталий Комар — половина уехавшего 15 лет назад и ныне знаменитого американского художника по имени Комар-и-Меламид — приехал в Москву на свадьбу сына. «Сеанс» всегда с интересом и симпатией относился к авторам ностальгического соцреализма, изобретателям соц-арта и многих идей, тиражируемых отечественным концептуализмом.

В. Комар и А. Меламид

Он говорит, что еще никто не построил машину времени

— Мы всегда работаем одновременно над разными проектами. Мы говорим все время разные вещи, не только последовательно, но и параллельно. Это должно напоминать гул голосов в одной комнате. Каждый говорит о своем. Но есть какая-то музыка в этом гуле.

… Главное, что мы делаем в искусстве, — мы создаем собственные биографии. Мы создаем некие химеры, которые можно назвать биографиями. Эмигрируем — чтобы делать биографии; возвращаемся — чтобы делать биографии; работаем и меняемся — чтобы делать биографии; участвуем в погоне за славой и деньгами — чтобы делать биографии.

— Вы не считаете, что окончательное возвращение в Москву — вас, художников, имеющих настоящий успех и сделавших изначально чисто американскую карьеру, — было бы по-настоящему концептуально и сделало бы вашу биографию уникальным произведением?

— О! Проблема так не стоит. Сейчас, слава Богу, можно жить и здесь, и там — что и делает большинство московских художников.

Вернуться — невозможно. Еще никто не построил машину времени.

В. Комар и А. Меламид «Минотавр» (инсталляция, 1978)

В. Комар и А. Меламид «Минотавр» (инсталляция, 1978)

Если первомайскую открытку покрыть темным лаком, получается ностальгический соцреализм

— Ваша серия «Ностальгический соцреализм» предвосхитила модную теперь тоску по «большому стилю», в которой и сегодня много странного, тревожного. Но тогда в особенности поражало…

— Что же?

— Там была — любовь. Вывезти из России любовь к тому, отчего, вероятно, бежали?

— Однажды — это было через три или четыре года после приезда в Нью-Йорк — мы зашли в библиотеку и попросили старые «Огоньки». Нужны были «Огоньки» конца 40-х -начала 50-х годов, которые я видел в детстве и которые собирал в пачки мой дедушка. Я листал и точно знал, что будет на следующей странице. Я помнил. Совершенно фантастический запах этих страниц Он остался, этот запах. В Нью-Йорке влажный климат, там все принимают душ по три раза в день, и там, конечно, другая культура запаха. Но запах этих страниц, он остался, он остался внутри. Запах старой советской бумаги. Мне повезло, что я приехал в Москву в октябре, и здесь запах старых прелых листьев. Этого запаха больше нигде нет. Я не хочу сказать, что здесь он лучше или хуже, но просто такого больше нигде нет.

Так вот. Мы пытались воссоздать фальшивую, но реальную для нас тогда картину мира. Потом мы узнали, что она фальшивая. Раньше-позже: неважно. Но было время, когда мы не знали этого. Мы верили, что живем в лучшем, из миров, согласно официальной идеологии и школьной пропаганде.

Ностальгия объясняется не тем, где и когда происходило детство. А тем, что оно происходило, и осталась память о том, во что невозможно вернуться.

Эта эпоха — она, видимо, уже неповторима. И она уходила в прошлое, и все темнела, потому что прошлое — оно темное по определению. И мы создали свой индивидуальный соцреализм. В нашем сознании, в памяти сомкнулись первомайские открытки, огоньковские иллюстрации — и темная живопись в музеях. Советские музеи были полны этой темной живописью — Рембрандт, Караваджо, голландские, испанские, итальянские мастера.

— Согласны ли мы тосковать по приездам китайского владыки?

— Не исключено, что мы вернемся к нашему ностальгическому соцреализму, потому что наша индивидуальная ностальгия может превратиться в ностальгию коллективно-историческую — потому что эпоха эта ушла безвозвратно.

… Я думаю, вся страна когда-нибудь вспомнит (не потому, что захотели бы жить в это кровавое время) — но это было единственное в истории России время, когда на поклон в Москву ездил владыка Китая…

Если выражаться в старомодной геополитической терминологии, это был момент наивысшего взлета Русской империи.

В. Комар и А. Меламид «Арль» (портреты мировых лидером с отрезанным правым ухом, 1978)

В. Комар и А. Меламид «Арль» (портреты мировых лидером с отрезанным правым ухом, 1978)

Как социализм моду не признавал, а соцреализм моду делал

— Вы сказали, что это был фальшивый мир, и одновременно, что система критериев скомпрометирована. Значит, правда все-таки существует? В чем она заключается для вас?

— Правда — это понятие, связанное с ясными критериями. А сейчас критерии не то, что спутаны, но их множество. Мы живем во времена множественности критериев. Есть один механизм, который, как я понимаю, работает в Америке и Западной Европе.

Это мода. Механизм моды. Он заключается в том, что критерии периодически меняются. Но они имеют временные периоды стабильности. Очевидно, что существует примерно декадовый цикл во всем. Я застал уже две смены моды в Америке. Когда появился панк-рок, одновременно забыли концептуализм и пошел примитивистский экспрессионизм. Потом пришел Рейган. Появилась энергия, все стали большими оптимистами, появился экономический подъем, стали возвращаться моды 50-х годов.

Мы воспитывались в таких представлениях, что мода — это что-то отрицательное, поверхностное, несерьезное. Сейчас я думаю, что мода — сродни каким-то глубоким природным процессам. Мода — это дыхание Левиафана. День, ночь, весна, осень — это какие-то циклы. Двухпартийная система управления государством (гениальное изобретение) — из той же оперы. Вдох-выдох. Все может возвращаться, меняться местами, ходить по кругу. Мода наиболее успешно для современного сознания имитирует критерии, дает нам иллюзии опоры. Мода — это фантастическое, мистическое явление.

Главное, что она связана с одной безотносительной шкалой, я имею в виду «прошлое-будущее». Потому что она связана с историей, она связана с понятием «завтра» и с понятием «вчера». С понятиями «впереди» и «позади». Если условиться, что «впереди» — это будущее, а «позади» — это прошлое. И поскольку машина времени еще не построена, мы не можем повернуться быстро назад и сказать — вот теперь у меня будущее позади, а прошлое впереди. Мы не можем, как оборотни в сказке, этого сделать. В то время как с другими критериями это возможно. Например, было понятие «верх-низ», и этот критерий очень долго работал: Бог и Дьявол, Небо и Бездна, Добро и Зло — система была всеобъемлюща и долгие столетия заменяла собою всякие другие. Но потом появился Магеллан, которого богословы сразу восприняли очень плохо. Потому что, если Земля — шар, все, конец, уже нельзя сказать, что добро выше, — скомпрометирована сама идея абсолютной вертикали.

То же самое и с понятием «левое-правое». Тут все тоже меняется. Вы повернулись — и все изменилось: там, где было «левое», стало «правое» — и наоборот. Левые приходят к власти, начинают править, становятся правыми. Но понятия «впереди-позади» — это необратимые понятия. И поэтому мода, использующая этот вечный движок, — временная имитация, с которой все, в общем, живут. Временная имитация критериев.

— Если так метафизически понимать моду, чем можно объяснить моду на соцреализм?

— Социализм был в принципе против моды. Если вообще каким-то словом определять социализм, то можно сказать, что это была попытка выпрыгнуть из реки времени. Механизм моды в России не работал, но имитировался. Все эти истерические кампании, предпринимаемые правительством — за мелиорацию, за ускорение, и т. д., — это попытка бюрократической имитации моды. И Гитлер, и Сталин — все национальные варианты социализма боролись с модой, боролись с временем. Они чувствовали глубокую чуждость моды, ее провокационность по отношению к их претензиям на абсолют. Вражда с модой — вражда с временем, вражда с историей. Остановить, замедлить, убыстрить — поступить по собственному произволу с этим Левиафаном. Но он все равно дышит. Он дышит так, как он дышит.

В. Комар и А. Меламид «Арль» (портреты мировых лидером с отрезанным правым ухом, 1978)

В. Комар и А. Меламид «Арль» (портреты мировых лидером с отрезанным правым ухом, 1978)

«Sears», или реальность через пленку

— Еще один наш проект — журнал «Смерть». Это пустой журнал, только обложки. Вместо «Life» (life — жизнь), «Death» — смерть. Журнал состоит только из обложек, внутри он пустой. Обложки сделаны с фотографиями — жилые интерьеры, портреты чьи-нибудь, соver-girls, например. Вещи из каталога «Sears».

«Sears» — это слово, магическое для американцев. Это еще один наш проект. «Sears» — система магазинов, которая распространена по всей Америке. «Sears» — это своего рода храм для американцев и это почти религия, в которой вы найдете все, особенно если говорить о вещах: начиная от холодильника и кончая мелочами. Но там все наоборот — дерево там всегда покрашено как металл, а металл — как дерево. Потребитель всегда имеет дело не с реальностью, а с чем-то другим.

Вот как в случае с телевизором. Американец приходит с работы, удобно протягивает ноги, берет банку с пивом и смотрит: не реальность, а то, как реальность ему представляют. «Sears» это делает на уровне мебели. Телевизор — на уровне сказки обо всем мире. Скажем, война в Персидском заливе. Казалось,. что все это — кем-то запланированная игра. Цветные, яркие кадры — как диафильм для детей. Это особое восприятие жизни, и все больше людей предпочитают иметь дело не с реальностью, а с телевизором. Предпочитают иметь дело не с деревом, а с тем, что похоже на дерево. Кстати, мы делаем такую выставку, посвященную «Sears». Этой имитационной культуре, которая не то чтобы скрывает реальность, но покрывает ее особой пленкой..

— Какими же вы увидели нас в августе по телевизору из Нью-Йорка?

— Когда шла революция здесь, этот путч — совершенно очевидно было, что, при множестве потрясающих импровизаций, некая умная режиссура сквозила во всем. И, конечно, все мы, наверно, немножко испорчены Бахтиным, — но мне казалось, что тут много поистине карнавальных элементов. Помните, на время карнавала отстраняется старый король, настоящий король, приходит бобовый король, на время. И вот он может быть убит в конце карнавала, а может стать и настоящим королем. Тогда этот карнавал называется революцией… Хватало и пародии: вместо броневика — танк, а мизансцены и позы — те же… Я помню обложку журнала, где в этой же ленинской позе изображен Ельцин. И, конечно, то, как он распоряжается. Эти декреты… Взять партийные здания и передать… И так далее. Росчерком пера… Что тогда помешает еще что-нибудь сделать росчерком пера.

Нет, все немножко сложнее, конечно. Мы гораздо больше похожи друг на друга. Я разговаривал со священником (недавно мы сделали для католической церкви две иконы), и он сказал мне так: все уверены, что их грехи уникальны. Но когда вы слушаете исповеди год, два, вы понимаете, что люди говорят об одном и том же.

поддержать
seance
Чапаев
Библио
Потенциал
СОфичка
Осколки
БокОБок
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»