18+
3

Правда хорошо, а счастье лучше

с Алексеем Германом беседовала Любовь Аркус

Я: Алексей Юрьевич…

Он: У меня, понимаешь, ощущение, как будто в Золотой Орде идет организация хозрасчета, коммерция, акционерные банки. Давайте сделаем биржу! — собираются дикие монголы, только что спрыгнувшие с лошадей, тащат за волосья полонянок, и все они направляются на биржу. Что такое биржа — они не знают. Ужас берет. Понимаешь. Вот что я думаю про эту новую экономическую ситуацию в кино.

Фото Ю.Пантелеева

Я: Вы думаете, что…

Он: Тоже мне еще шуточки: давайте жить богато, давайте хорошо зарабатывать. Это же все очень плохо кончится. Это все фигово кончится. На студии не искусством пахнет, а деньгами. Жареным пахнет. А чтобы жить богато, надо деньги зарабатывать на Западе, а не у нас. Мы умрем в тот момент, когда все поймут, что денег ни у кого нет. Потому что их нельзя зарабатывать в принципе. Занимаясь искусством. Я думаю, что наш директор, Голутва — человек мудрый. Я думаю, что он это понимает. Я думаю, что он с удовольствием купил бы сейчас маленькую птицефабрику и за счет этого как-то поддерживал бы наше большое искусство.

Я: А что же…

Он: На Васильевском острове был продовольственный магазин, в витрине его была реклама, она гласила: «птица прекрасна не только своим полетом». А нарисованы были общипанные утки и гуси. То есть не только полетом своим прекрасны птицы, но и, значит, вообще. Так вот, кинематографисты оказались не только своим полетом прекрасны, а чем еще, сама догадайся.

Я: Но как тогда…

Он: В Америке, если картина не дает 20–25 миллионов прибыли, то владелец ее разорен. Очень часто картины вообще не выходят на экран: их снимают, отсматривают и не выпускают.

Я: А сейчас…

Он: Руку на сердце положа — почему мы отхватывали призы на фестивалях? Да потому, что ни один здравомыслящий человек на Западе не дал бы денег на то кино, что у нас снималось. Никто, кроме нас не мог себе позволить роскошь снимать такое кино. А что теперь будет? Мы превратимся в страну с десятком неплохих режиссеров, которые останутся без работы в этих новых условиях. Но и те, кто без работы не останется — не смогут конкурировать. Мне смешно, когда на фестивалях нас хвалят за некоммерческое кино. Это все равно, что хвалить импотента за целомудрие.

Я: Алексей Юрьевич! Я пришла поговорить с Вами про Мастерскую!

Он: Я тебе и объясняю про Мастерскую. Про то, в какой момент она возникла и зачем она создавалась.

Эта Мастерская сейчас нужна как воздух. Я придумал такую структуру, при которой все дали деньги, не рассчитывая получить от этого никакой прибыли. На студиях сейчас дебютанту почти невозможно получить постановку, если только он не приволок с собой кооперативный денежный мешок. У кого-то есть такие способности, у кого-то нет. Не всегда такие способности совпадают с творческими способностями, верно? В этой ситуации те маленькие деньги, которые даются на дебют в Мастерской — большое благо.

Я: Конечно. Но возможно ли сейчас снять кино, имея маленькие деньги?

Он: Вопрос твой глупый. Дурацкий вопрос. Арт-кино — это по определению дешевое должно быть дело. Но дешевого у нас никто не умеет делать и не хочет. Это же не большой проект для большого экрана. Большие проекты надо делать на других студиях, не в Мастерской. Мастерская дает возможность для дебюта, для эксперимента. Чтобы человек мог в абсурдных (хозрасчетное кино в голодной стране!), волчьих, уму не постижимых условиях себя как-то проявить, выразить, показать, на что он способен. А они все ждут спонсоров, которые будут давать им на это бешеные деньги. Дураков ждут. Дураки ждут дураков.

Я: Дают бешеные деньги?

Он: Иногда дают.. Не в этом дело. Для меня не в этом дело, а дело в том, что еще шагу не  ступив в искусстве, они возводят это в главную проблему. И такое впечатление, что других проблем у них нет, и от меня ничего больше и не нужно. Приходит режиссер Н. Мы даем ему постановку. Он начинает снимать, мы понимаем, что дела его плохи. Мы пытаемся его остановить, как-то разобраться вместе с ним (это же Мастерская!), но он делает какие-то крутые маневры, крутого, значит, человека, и, внедрившись с нашей помощью на студию, спокойно, цинично снимает дальше. Я ничего не имею против, обаятельный человек, но по отношению к нам это совершенно жульническая акция. Чего ты улыбаешься?

Я: Представила себе, как молодой Леша Герман, который хочет снимать свой первый фильм, приходит на студию. Как он поднимается на 4-й этаж главного здания киностудии „Ленфильм”. Поворачивает направо, попадает в Мастерскую, и встречается там… с нынешним Германом. Пауза.

Он: С кем?

Я: С нынешним Германом, который хочет его остановить и разобраться.

Он (после второй и долгой паузы, громко, в другую комнату): Света, я ей рассказываю про Н. Про то, как он внедрился с нашей помощью на студию, наплевал на нас и пошел себе дальше. А она говорит, что вот ты молодой приходишь на студию и там сидишь ты сам в качестве… А там сидит Герман и мешает.

Я: Ну да, а что Вы мне слова никогда не даете сказать…

Он: Почему, это правильный вопрос. Ну видишь, как бы тебе сказать. Наверное, если считать, что человек считает, что у него получается искусство, а ему мешают, то с этих позиций этот человек прав.

Я: Но ведь он искренне так считает?

Он: Да, но по-моему, это настолько не искусство, что считать этого нельзя. Но с другой стороны, очевидно, что в свое время… Но почему правды нет? Или она проясняется с годами? Ты понимаешь, я искал какие-то способы выяснять такие вещи не с годами. Ну, например, придумана была такая правильная штука — раздельное финансирование. То есть приходит человек и говорит: „Я хочу снимать „Гамлета”. Хорошо. А кто его знает, может он или не может. А вдруг он всю жизнь к этому шел. Тогда придумали так: снимай хоть Гамлета, хоть Макбета, но сначала напиши сценарий и сними фрагмент. Сними фрагмент и покажи. Если хорошо — снимай дальше. Если плохо — извини, старик. Это и называется раз дельное финансирование. Мы предлагаем, нас выслушивают, кивают, соглашаются, начинают снимать фрагмент — и быстро, быстро за отпущенный срок пытаются снять всю картину, ипи как можно больше материала, чтоб жальче было закрывать.

Я: Как Вы думаете, Алексей Юрьевич, плохо они поступают?

Он: Ты ехидная. Они поступают, конечно, правильно. А мы — миссионеры, из которых аборигены делают борщ. Глупо, конечно, на них за это обижаться. Но я обижаюсь. Потому что это нечестно, раз уж договорились на берегу.

Я: Но Вы же их не хватаете за руку, не останавливаете? Мне кажется, Вы сами делаете вид, что ничего не замечаете.

Он: Как остановить? Как схватить за руку. И хочется тормознуть иной раз и не верю, что получится что-то толковое, но всякий раз кажется — а вдруг? А вдруг я чего-то не понимаю, а человек всю жизнь к этому шел?

Я: Но если не оставлять право на ошибку за собой, то получится не Мастерская, а проходной двор — приходи, кто хочешь, снимай, что хочешь.

Он: Не перебивай меня. Я тебе про что толкую. Эта история, она требует очень чистых душ и очень умелых рук. А у нас не очень умелые руки. Хотя, если уж откровенно. Горлов и Адоменайте снимают полнометражные фильмы. Морозов приглашен в объединение. Пежемский приглашен в объединение. Худо ли? Не все, что вышло в Мастерской, мне нравится. За какие-то вещи мне даже было стыдно, а какими-то вещами я горжусь.

Я: Кто из наших режиссеров воспитал талантливых учеников. Михаил Ильич Ромм сразу вспоминается. Но когда начинаешь вдумываться: что общего, например, между Шукшиным и Тарковским, Климовым и Шепитько. Он не школу создавал, а, скорее, открывал таланты и создавал для них некие условия.

Он: Именно этим я и хочу заниматься. Чтобы были самые разные люди. Пусть мне не близкие, не понятные. Я не верю, что мы учить-то можем. У нас же все, что было в кино стоящего -было на интуиции, на озарении, на преодолении чудовищном — а не на профессии, не на школе. Им сейчас нужно покрутиться, поднабраться, поднапитаться и пойти снимать. Ну вот кто меня учил? Да никто. Я обиделся на Товстоногова, ушел из театра. И пошел на студию вторым режиссером. Меня Венгеров позвал. Что, он меня учил? Ничего подобного. Я оказался между оператором Мараджаном, который очень рано приходил на работу, и Венгеровым, который приходил на работу очень поздно. Поэтому после престижного театра, после преподавания в студии при театре, после глубокоуважаемого мэтра я оказался в положении мальчика для битья. Они все не хотели ссориться друг с другом, и поэтому отношения выясняли через меня. Знаешь, в кино есть такая поговорка: оглянись вокруг себя, не хочет ли кто тебя употребить. Я однажды оглянулся и увидел, что все направляются ко мне за этим самым делом. Я взревел, и выгнал почти всю группу. А они были талантливые люди, и все ходили к Венгерову чай пить. Это была нормальная для меня школа

Я: Меня все-таки удивило, что Вы согласны на неблизких и непонятных.

Он: Ты понимаешь, вот я смотрю эти картины, вгиковские, с Высших курсов, любительские -так мало чего хочется украсть, так мало, чего хочется в своей картине иметь.

Я: А как Вы относитесь к параллельному кино?

Он: Нормально… Они какие-то вещи изобретают… мне бы такое в голову не пришло.

Я: А к некрореализму?

Он: Какая-то энергия в этом есть… Да, видишь, в чем дело… Мне смешно все это и противно. Не верю я в это ни на копейку. Но у меня, когда речь идет о молодых, в которых я вдруг ничего не понимаю — каждый раз: а вдруг это я не понимаю, ничего уже не понимаю, а вдруг из этого что-то получится… Что там некрореалисты! Вот с Сокуровым у меня в этом смысле происходят таинственные вещи. Он как бы открывает какой-то новый язык, но я думаю, что… как-то не так у него все происходит, как-то странно, неправильно. Я сам себе напоминаю в данном случае Меттера в истории с рыбиной. Я тебе рассказывалю. Не рассказывал? Меттер — наш дачный сосед по Сосновке. Рыболов страстный, ревнивый, завистливый. А в речке нашей, по его утверждению, никакой рыбы давно нет. И вдруг один мальчик поймал огромную рыбину. Меттер прибежал: «Ну, как, как ты ее поймал?». Выслушал, потом говорит. «Ты ее неправильно поймал».

Он: Вот ты говоришь, почему я их не учу.

Я: Я этого не говорила.

Он: Это тоже мысль не моя: не так трудно научить человека «как», а трудно научить «что.» Этому не научишь, либо есть, либо — нет. Сказать им нечего, и это ужасно, именно это. Я вместе с ними это переживаю, я это чувствую вместе с ними. Они от меня это скрыть пытаются, да и от себя, наверное, тоже. Но, шалишь, не скроешь. Я просто тоже жду. Чуда жду.

Фото Ю.Пантелеева

* * Он позвонил через полгода, когда номер, наконец, готовился в печать:

«Ты разговор наш собираешься печатать? Не печатай. Я подал заявление и ухожу из Мастерской».

«Я приеду? Лучше допишем»

«Валяй, приезжай»

***

Он: В России когда-то сто прапорщиков хотели сделать переворот, и у них ничего не получилось. А в нашем кино сто прапорщиков хотели сделать переворот и сделали. А чем кончилось? В комнату, где ссорились сто прапорщиков, тихо вошли люди, когда-то ими выгнанные. Тихо вошли, в другие двери. И оказалось, что они купили все. Это крышка. Это полная коммерциализация во главе с бывшими госкиновскими чиновниками.

Я: Это подходящий момент, чтоб уходить из Мастерской…

Он: Или вот пожалуйста, бойкот телевидения. Он показал полную несостоятельность нас, кинематографических художников. Я подписал бойкот. Не потому, что я хочу воевать с государством. Я никогда коммунистом не был, и антикоммунистом я не был, я был вообще по другому делу. Я не потому этот бойкот подписывал, а потому, что на телевидении увольняют людей. Больше нипочему. Я считаю, что безнравственно кинематографистам было не вмещаться. Проходили мы это все. Увольняли Муратову — все продолжали работать. Увольняли Сокурова — все остальные работали и трудились. Ну вот, прошло время, теперь уже это кажется (казалось) невозможно. Да нет, возможно.

Я: Алексей Юрьевич, ну причем бойкот к Мастерской?

Он: Понимаешь, усталость. Дело не в том, что лично я устал, это общая усталость, она в воздухе. И все кажется, что над тобой по-прежнему какие-то силы — партийные, я не знаю, чекистские, еще какие-то… Как будто за ниточки тебя дергают. Вот и свобода эта — казалось, что свобода, а выяснилось — очередной госзаказ. Сначала они хотели рекламы нашего образа жизни. Спускались на это деньги, давайте снимайте нам про то, как у нас все хорошо. Потом нужны были реформы, нужно было показать народу как у нас все плохо, бедно, безрадостно — появилась «чернуха».Тот же госзаказ. Такое же государственное кино. Потом им надоест, они экранчик переключат.

Я: Таги-Заде и сто прапорщиков: полная коммерциализация: несостоявшийся бойкот: чернуха как очередной госзаказ. Алексей Юрьевич! Мастерская ведь к этому (пока, во всяком случае) отношения не имеет. Мастерская — это же…

Он: Это иллюзия. Это была такая иллюзия. А в Мастерской происходит все то же, что и везде. И то, что происходит — к искусству не имеет отношения. Что-то не получается. Знаешь, как будто крылья от ИЛ-18, а фюзеляж от ТУ-154. Вроде бы все части летательного аппарата правильные, а самолет не взлетает. И я все время должен был иметь в виду какие-то посторонние обстоятельства, которые мне постоянно навязывали. Я видел свою задачу в том, чтобы Мастерская давала работу интересным художникам, и я не хочу вникать в отношения какие -то в соображения, которые, на мой взгляд, к делу не относятся. То, что молодые хотят зарабатывать — это естественно. Но когда разговор начинается с того, что я «тонкий художник», а заканчивается тем, что „платите мне три оклада”, это все же не годится. Я бы и рад платить им три оклада, но я выяснил, что это возможно только на кооперативных картинах. А если уж всерьез, то на Западе режиссер-дебютант почти всегда сам платит деньги за то, что ему дали возможность снимать.

Я: Алексей Юрьевич, но это же просто. Ну, объясните им. Скажите, что есть много кооперативных студий, где можно зарабатывать деньги.

Он: Они сначала запускаются, потом начинают шантажировать. Вот совсем недавно, приносят мне бумагу: если не будут платить три оклада, группа объявит забастовку. Ты понимаешь, ну злости не хватает. Они объявят забастовку! Они — шахтеры! Жизнь в стране остановится, искусство кончится, Горбачев скажет: это последняя капля! Ребята, опомнитесь, кому вы нужны в этой стране. Да если бы моя группа объявила забастовку, я был бы счастлив, кричал бы — ни шагу назад, держитесь, как слоны, а сам бы сидел, монтировал не торопясь, монтировал бы — вот был бы кайф, согласись. Они объявят забастовку

Я: Но Вы-то почему решили уйти?

Он: А еще приходят, начинают на меня кричать: «А где пленка, Вы обещали». Ну что обещал, разве я знал, что остановится комбинат. Да найдите вы кого-нибудь, кому давать бумагу о забастовке. Все-таки соразмерьте мою судьбу с тем, что вы мне сейчас суете. Я с инфарктом продолжал снимать и не останавливался, а они мне про три оклада и прекращают работу. Это же не мой карман, я бы платил хоть по пять окладов. Знаешь, я наверное, старый, поотстал я от этого кино, понимаешь, такая история.

Я: Алексей Юрьевич, Вы хоть понимаете, что Мастерская именная, что это ВАМ дали деньги, и с Вашим уходом отнимут, и Мастерская перестанет существовать. Вам не жалко?

Он: Пусть. Она уже ничем не отличается от того, что везде происходит. Понимаешь, один другому в Мастерской говорит: “Ты вор”. И никто не вскакивает, не выходит из комнаты, не говорит „как вы смеете”. Это новое совдеповское хамство. Хамство новой формации. И я туда больше не вхож. Меня все по отдельности устраивают. Я не против того, я не против сего, я хочу… Я счастья хочу. А счастье для меня в людях, которых я не боюсь, которые меня любят, или делают вид, что любят, но я иначе не могу. Счастье в том, чтобы сидеть по ночам, разговаривать про искусство, что хорошо, что плохо сделано, понимаешь? Ночь не спать… Вот в чем главная проблема. Им не этого от меня нужно, а про пленку и про три оклада. Я в этом не понимаю ничего. Я должен их понимать и любить. Но я их понимаю и не люблю

Я: Не уходите. Заберите заявление.

Он: Я сочинил сценарий. Заявку мы писали в 1989 году. Там все кончалось хорошо с моим героем. Герой возвращался и начинал жить. Плохо, но жить. А потом финал переделался. Герой возвращается, жить не может.

Мертвец Каро
Докер Каро
3D
Lendoc
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»