18+
17 СЕНТЯБРЯ, 2014 // Портрет

Звук тишины

С некоторым опозданием «Сеанс» поздравляет читателей с днем рождения Фумио Хаясаки, автора музыки к фильмам Куросавы и Мидзогути. В этом году мир празднует столетие великого японского кинокомпозитора.

Фумио ХаясакаФумио Хаясака

О его жизни до кино мало что известно. Фумио Хаясака родился 19 августа 1914 года в городе Сендай, префектура Мияги. На самый северный остров Японии, Хоккайдо, семья Хаясаки переехала, когда ему было всего четыре года. Вырос он в Саппоро; если верить немногочисленным биографическим справкам, музыке нигде не обучался. Дружил с Акирой Ифукубе, который впоследствии станет весьма успешным кинокомпозитором и создаст музыку для «Годзиллы» Исиро Хонды. В 30-е годы Хаясака написал несколько оркестровых произведений, за которые получил национальные премии. Пожалуй, и все.

А в 1939 году он переезжает в Токио. И с этого момента для него начинается новая жизнь.

Все вокруг наполнено громкими, неизвестными ему дотоле звуками. Обрывки военно-патриотических песен, неразборчивые слова из динамиков — и сотни тысяч голосов людей, повсюду. Каждый отдельный звук тут же теряется в общем гуле, становясь лишь частицей какофонии японской столицы. Токио покоряет Хаясаку с первых минут. Оглушенный городом, он останется здесь навсегда.

Он был бледным, худым и очень болезненным молодым человеком. Слабое здоровье, вероятно, и стало причиной того, что Хаясаку не призвали в японскую армию во время всеобщей мобилизации. Горный воздух Саппоро долгое время благоприятно сказывался на организме, склонном ко всякого рода заболеваниям. Зато здесь, в Токио, малейший недуг обостряется, стоит лишь ненадолго, по неаккуратности, опустить воротник пальто в ветреную погоду. Но Хаясака находит средство ото всех своих болезней. Им становится кино. Оно не вылечивает, нет. Просто заставляет забыть обо всем на свете.

Талантливый музыкант-самоучка быстро находит себе работу на одной из крупнейших японских киностудий «Тохо». Воплотить экранные образы в звуках, заселить звуковыми образами экранный мир, — такой видит свою работу в кино Хаясака. Эту работу он будет выполнять чуть больше пятнадцати лет: с 1939 года — до смерти от туберкулеза в 1955-ом. За это время японский кинематограф успеет пережить свой крах, перерождение и истинный расцвет.

В послевоенную эпоху японские кинематографисты словно учатся говорить заново. Общение с остальным миром для них ново и непривычно. Необходимо придумать что-нибудь, что хоть немного приоткроет завесу тайны и чужести, которой японское кино окутано для западного зрителя. Хотя бы что-то, понятное тому. Знакомое. Может, монтаж? Или свет? Или движение камеры? А может, музыка?

 

Хаясака здесь оказывается уместен, как никто другой. Ещё в 30-е годы он брал за основу своих композиций общие черты японской национальной музыки — ее гармонию, ее узорчатый, переменчивый ритм — и воплощал их при помощи европейских оркестровых инструментов. По сути, это тот же принцип, что и в режиссуре Акиры Куросавы: взять лишь саму идею, сконцентрированный до предела образ — и воплотить его при помощи другого инструментария, чужеродного, не того, которым этот образ был некогда создан. Музыка Хаясаки говорит со зрителем на своеобразном звуковом эсперанто, сплавляющем следы и конструкции разных, казавшихся несовместимыми языков. К примеру, для европейца всегда существует вероятность ошибиться в физиогномике азиатского лица. Звук же позволяет передать эмоцию на ином, более тонком уровне, и тут уже не ошибёшься. Будь то лиричные струнные, сопровождающие душевные муки Масаюки Мори в «Идиоте» Куросавы, или экспрессивные звуки духовых, под которые кривляется Тосиро Мифунэ в «Семи самураях».

В первых совместных фильмах Хаясаки и Куросавы, в «Пьяном ангеле» и «Бродячем псе», главных героев вечно сопровождали назойливые джазовые композиции, которые можно было услышать тогда в каждом кафе. Или же протяжные звуки танго, доносившегося из танцевального зала, где одетые на европейский манер японки медленно двигались по танцплощадке в объятиях своих спутников, называя их на американский манер гнусавым «дааринг» (исковерканым английским «darling»). Так звучал послевоенный Токио. Таким он воплотился в звуковых коллажах Хаясаки для фильмов Куросавы.

Фумио Хаясака и Акира КуросаваФумио Хаясака и Акира Куросава

Музыка Хаясаки становится неотъемлемым элементом кинематографа Куросавы. Их творческий союз был слажен и гармоничен: как правило, Куросава говорил, а Хаясака его внимательно слушал. Иногда, правда, не обходилось без драм. Когда Куросава сообщил, что отказывается от музыкального сопровождения к новому фильму «Жить», Хаясака не проронил ни слова. Потрясенный, он сидел и молчал, и только его лицо, большую часть которого скрывали огромные очки с сильными диоптриями, стало чуть бледнее обычного. По мнению Куросавы, изображение и музыка совершенно не вязались. Но как ни пытался он заверить композитора, что дело вовсе не в его музыке, а в режиссерской ошибке самого Куросавы, — Хаясака так и оставался молчалив до конца дня.

Зато, приступая к работе над «Расёмоном», Куросава предоставил Хаясаке полную творческую свободу. Истории фильма переплетаются между собой, запутываясь в тугой змеиный клубок, в котором невозможно разглядеть зерно истины. У каждого рассказчика — своя версия произошедшего в лесу; воедино их собирает главная музыкальная тема — прямая цитата из «Болеро» Равеля, откуда Хаясака берет железную неизменность темпа. Лишь иногда музыка прерывается, заглушаемая шумом дождя, когда действие возвращается к рассказчикам, скрывающимся от ливня в арке полуразрушенных ворот. Когда же свою версию излагает дух убитого самурая, барабаны становятся глуше и к ним присоединяется пение буддийских монахов, — ибо ныне граница между живым и мертвым тонка как никогда. Но ритм, ритм этих барабанов удерживает все тот же темп. И только когда рассказывать примется герой Такаси Симуры, все действие будет происходить в тишине, нарушаемой лишь пением птиц и внезапным криком героини Матико Кё. И не останется сомнений в том, что эта история — подлинная. Да кому и верить в фильме Куросавы, если не Симуре?

 

 

По-иному работает Хаясака над фильмами Кэндзи Мидзогути, где нет и намёка на излюбленные аттракционы Куросавы и где действие разворачивается постепенно и медленно, подобно старому свитку, в строгом соответствии с традиционным каноном. Музыка Хаясаки не сопровождает здесь, но предвосхищает события. В «Сказках туманной луны после дождя» двое ремесленников с семьями покидают свою деревню, чтобы продать изготовленный ими товар в городе. Тревожный ритм глухих барабанов начинает преследовать героев на озере, когда их лодка заплывает в густой туман, пророча грядущие беды и горести. Позднее беспокойный звон колокольчиков возвестит о скором появлении на экране лица Матико Кё. Ее героиня — привидение, заманивающее простака-гончара (Масаюки Мори) в свой призрачный дом; лицо Кё подобно деревянной маске театра Но, в которую вселился злой дух. Когда на него падет тень, присутствие потустороннего станет очевидным. Но пока оно выбелено прямым лучом света, а очертания его, спрятанные за полупрозрачной вуалью, размыты, музыка Хаясаки — единственное, что свидетельствует об истинной, демонической сущности этой ожившей поверхности.

Сцены в призрачном доме, где герой Мори пребывает в счастливом забвении, сопровождаются мягкими звуками флейты. Мерный, тихий звон колокольчиков словно отсчитывает минуты, проведенные им в мире духов. И с каждым новым звоном он все глубже погружается в почти сновидческую реальность, загипнотизированный этими звуками, очарованный идеальным лицом-маской. А тем временем — в другом мире, подлинном, оставшемся за пределами грёз — его жену убивают за еду изголодавшиеся солдаты, которым уже нечего украсть в опустошенных ими же землях; и умирает она под один лишь громкий плач своего сына. Никакого закадрового звука здесь нет — только невыносимая тишина вокруг. В «Расёмоне» тишина свидетельствовала об истине; у Мидзогути она становится условием трагедии. Здесь она сама — трагедия.

Единственное, что связывает разлученных мать и детей в «Управляющем Сансё», — это песня, которую поет героиня Кинуё Танака. Дети слышат голос матери в плеске волн и шуме ветра. Хаясака сводит вместе звуки европейских и японских традиционных инструментов. Когда героиня Танака стоит на берегу и зовет своих детей, ее голос теряется в сплетающихся звуках скрипки и сямисэна, которые играют параллельно друг другу. Каждый инструмент ведет свою мелодию, и в нарастающем диссонансе звуков постепенно рождается гармония. Под рассеянные звуки струнных и едва слышный, зовущий издалека голос матери, отнятая у нее некогда дочь навсегда скрывается в спокойных озерных водах. Голос становится все глуше по мере того, как разглаживаются постепенно круги на воде. В сцене воссоединения матери и сына оркестровая музыка и солирующая флейта рассеиваются в пространстве, пока камера, медленно отъезжая от героев, запечатлевает море и волны, чей образ до этого воплощался лишь в звуке.

 

 

Картины Мидзогути стали последним пристанищем для фантазийных миров, творимых Хаясаки. Запущенная форма туберкулеза превратила последние годы жизни композитора в настоящую пытку; панический страх смерти сковывал его изнутри. И последний его фильм, восьмой совместный с Куросавой, назывался — «Я живу в страхе». Работу над ним Хаясака завершить не успел. История о человеке, сошедшем с ума от страха перед атомной бомбой, начинается с титров на фоне суетного Токио, сопровождаемых нервными аккордами струнных, в строй которых вторгается хладнокровный звук саксофона. Отрешенность, разобщённость ритма музыкальной темы и быстро сменяющих друг друга кадров создают общее напряжение, — но тут музыка заканчивается с титрами, и действие фильма далее происходит только под аккомпанемент городских звуков. Кроме шума машин, стука каблуков и обрывков разговоров случайных прохожих, не остается ничего. Город, своими звуками некогда принесший Фумио Хаясаке новую жизнь, теперь отбирает ее.

В своих воспоминаниях Акира Куросава писал, что после смерти Хаясаки он «…походил на человека, половина которого умерла».

Кэмп
Триер
Линч
Олли Мяки
Аустерлиц
TIFF
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»