18+

Четыре журнала в год

Подписка!
13

Женщина

Все женщины производят на меня сильное впечатление: старые, молодые, высокие, маленькие, толстые, худые, уродливые, красивые, прелестные, очаровательные, дурнушки, живые или мертвые. Еще я люблю коров, мартышек, свиноматок, сучек, кобыл, курочек, гусынь, индюшек, гиппопотамих и мышек. Но больше всего я ценю женщин двух типов — диких зверей и опасных рептилий. Есть женщины, которых я терпеть не могу. Я предпочел бы убить одну или двух из них или быть убитым ими. Мир женщин — это мой универсум. Мне в нем приходится несладко, но ведь ни один мужчина не может похвастаться тем, что во всем здесь разобрался.

Ингмар Бергман (из книги «Трюффо о Трюффо»)

Только однажды в жизни — между двумя своими интеллектуальными триумфами («Молчанием» и «Персоной») — Бергман решил сменить тон и снять чистую комедию, которую даже назвал на водевильный манер — «Что бы там не говорили обо всех этих женщинах». Разыгранный в декорациях чудного северного модерна, с фонтанами, будуарами и фейерверками, фильм предстает язвительным анекдотом про критика — вуайера и вампира, который бесстыдно лезет в личную жизнь Художника. В данном случае в роли Художника выступает знаменитый музыкант, чья творческая активность выражается не только впрямую, но и метафорически: он содержит жену и шесть любовниц — на все дни недели. Критик проникает в этот гарем, но попытки сблизиться с его феминами оказываются жалкими и убогими, выдают импотенцию незваного гостя. Нетипичность для Бергмана комедийного жанрового хода лишь подчеркивает верность себе режиссера во всем остальном. Связь творческой и мужской потенции становится одним из центральных мотивов его творчества второй половины 60-х годов. Но дело не только в этом. Сам сюжет комедии (осколки которого, неузнаваемо преобразившись, оживают в «Ностальгии» Тарковского) есть способ расчета с критиками, от которых Бергман хронически страдал и которые, казалось, мстили ему за его собственный артистический «гарем». Последний и появляется в фильме в полном составе: возглавляет его маститая Эва Дальбек, а среди остальных жриц любви фигурируют Харриет и Биби Андерссон.

Харриет

Женские дуэты, трио и хоры становятся навязчивой темой Бергмана начиная с самых ранних его картин. Разглядывая их по кадрам, ловишь удивительное разнообразие и столь же удивительное постоянство мизансцен: два лица, две женские фигуры застыли в каком-то магнетизме влечения и одновременно противостояния, создавая стержень всей бергмановской драматургии и режиссуры. Они всегда соперницы и всегда родственницы — матери, дочери, сестры, носительницы общей крови человечества, его текучих женских генов. В картине «У истоков жизни» женщины встречаются в роддоме, так что их опять сближает тайна зачатия и рождения. В «Молчании» дисконтакт сестер становится столь трагичным, ибо он выведен на инцестуальный уровень. В «Персоне», наоборот, сила сближения пропорциональна степени несходства героинь. «Осенняя соната» — классический сеанс обоюдного психоанализа между матерью и дочерью. Однако наиболее законченное воплощение Женщина Бергмана обретает в фильме «Шепоты и крики». Он и дал больше всего оснований критикам — не обязательно даже враждебным — для того, чтобы уличить Бергмана если не в презрении к Женщине, то в некотором ретроградстве взгляда на нее. Пока бергмановские мужчины (архетип — Антониус Блок из «Седьмой печати») взыскуют истины, смысла жизни и выясняют отношения с фатально отсутствующим Богом, женщины, пытаясь идти по тому же пути, терпят еще более сокрушительный крах. И понятно почему. В то время как мужчина выступает в различных ролях, включая социальную и креативную, женщина ограничена рамками своего физиологического существования. Женщины-интеллектуалки (или, например, лесбиянки), отказывающиеся выполнять свое природное предназначение — зачинать и рожать детей, рано или поздно превращаются в монстров. Но даже если отбросить эти крайности, все типы «нормальных» бергмановских женщин обнаруживают какой-то фатальный дефект, который лишает их хотя бы подобия счастья или гармонии, заставляет глубоко страдать, отводит им крайне узкий ролевой диапазон между фурией и жертвой. Этот «дефект» связан с их физиологией. Чистым символом страдания в «Шепотах и криках» оказывается Агнес — Харриет Андерссон. Она, будучи бездетной и, похоже, гомосексуальной, умирает от рака матки, и на ее истощенном теле издевательски выпирает раздутый живот — знак ложной беременности. Ее старшая сестра Карин (Ингрид Тулин), родив пятерых детей от нелюбимого мужа, фригидна и презирает свою сексуальность. Напротив, младшая сестра Мария (Лив Ульман) бездумно использует свое тело для обретения удовольствия с мужчинами. Но она физически изнашивается, стареет и все чаще оказывается отвергнутой. Четвертая героиня фильма — служанка Анна (Кари Сильван) — потеряла ребенка и всю свою любовь отдает больной Агнес. Но эта любовь близка животной — что подчеркивается грузным дебелым телом и невыразительным лицом Анны.

Биби

Короткие моменты физической близости, дарующие забвение, — вот то немногое, что способна дать и получить женщина с помощью мужчины или без оного. Замкнутость в биологическом круге «зачатие — рождение — смерть» акцентирована декором дома, где происходит действие и где стены обтянуты красным бархатом и парчой. По словам Бергмана, это образ «красной оболочки», в которую заключена душа женщины, образ ее биологии, из которого она не может вырваться. А белые платья, в которые облачены все четыре героини, символизируют их стремление вернуться в детство, в девственность, в мир, где не было мужчин.

Сводя природу женщины к физиологии и биологии, Бергман рискует не только вызвать негодование феминисток, но и сузить свой собственный художественный мир, свести его к бесплотной северно-протестантской традиции. Однако этого не происходит. В отличие от Стриндберга, Бергман не боится женщин — и уже хотя бы потому получает право говорить с ними и о них на равных. Не права Полин Кейл, написавшая, что героини Бергмана — «богини мужской фантазии». Это скорее можно сказать о многочисленных femmes fatales мирового кино (которых успешно играли и шведки), в том числе в фильмах режиссеров с католической и средиземноморской традицией — от Хичкока до Трюффо. Таких героинь не встретишь у Бергмана. Если у него и попадаются роковые женщины, то они разрушают не мужчин, а друг друга или самих себя. И роковыми, таким образом, становятся для себя тоже.

Ингрид

Да, женщины Бергмана — жертвы собственной физиологии, но их плоть страдает столь явно и столь сильно, что как бы одухотворяется и получает право на иной, более высокий статус. Эта метаморфоза особенно замечательно выражена в образе Карин, который создает Харриет Андерссон в фильме «Как в зеркале». Ее болезнь можно трактовать как нимфоманию, но по сути это не что иное, как жажда любви, равнозначная стремлению к Богу «сквозь тусклое стекло» (так звучит точный перевод названия картины, воспроизводящий фразу из Первого Послания к коринфянам). Женская «приземленность» у Бергмана глубже и неоднозначнее, чем рациональная одухотворенность его героев-мужчин. А «соприкосновения» женщин по Бергману тоньше и значительнее рутинных отношений между двумя полами, которые разведены режиссером с редкой для наших дней категоричностью.

Panahi
Subscribe2018
Чапаев
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2018 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»