18+
// Интервью

Мы разговариваем о Сергее Бодрове…

Завтра исполнится десять лет трагедии под Кармадоном. Мы публикуем интервью Любови Аркус и Константина Шавловского с теми, кто хорошо знал Сергея Бодрова на съемочной площадке и в жизни. Эти беседы были записаны для книги «Связной», которую издательство «Сеанс» выпустило пять лет назад.

С отцом Сергеем Бодровым, 1973 год. Фотография из личного архива Валентины Николаевны Бодровой

…с Сергеем Сельяновым
продюсером

Почему я не могу о нем говорить?

Я спрашиваю себя: а почему, собственно, я ни одного интервью не дал после того, что случилось? Понятно, что это очень больная тема для меня, тяжелая, по-настоящему. Но такое ощущение, что и еще почему-то. Я редко в себе копаюсь. И все равно постараюсь сосредоточиться на этом.

Меня часто спрашивают, как я работаю с Балабановым. Ну как? Говорю: там длинновато, тут жмет. Объясняемся на пальцах.

Меня часто спрашивают, как зародился замысел «Брата». Поехали на «Кинотавр», посмотрели с Балабановым «Кавказского пленника». Меня пробила Сережина роль, он сам, его существование в картине. Я не думал, не анализировал. Что-то просто билось у меня в голове. Потом я уехал, а Леша остался. И на следующий день мне Леша звонит: «Ты знаешь, я поговорил с Сережей, предложил ему делать фильм вместе». В тот же момент я понял, что меня било. Понял, что фильм будет и что он будет очень хороший. Вот и все. И с этим ощущением я жил дальше. А мне этого обычно бывает достаточно.

Вчера мы разговаривали со Светой Бодровой по телефону. Говорили о разном. В том числе и о Сереже. Обычный разговор, не какой-то там трагический, мы так часто разговариваем, как будто ничего и не было… Я вообще не могу о нем говорить, потому что он был мне очень близким человеком. Я с ним то старшим братом чувствовал себя, то младшим — в каких-то ситуациях он был очень зрел. Но незадолго до того, как все случилось, я понял, что не знал его вовсе.

Мы все-таки не были родственниками, откровенные разговоры каждую ночь до утра не вели, не бывали в переделках, где решался вопрос жизни и смерти. Поэтому я знал, что у него есть какие-то дверцы, закрытые для других. С одной стороны, он открытый человек, которого можно спросить о чем угодно, а с другой стороны… Но я не представлял, что там, за этими дверцами, просто не думал об этом. Не разгадывал загадку личности Сережи. Вот так живешь, живешь…

Два раза он мне так… приоткрылся. Мы много и долго обсуждали сценарий «Связного», он несколько раз его переделывал, я советовал, говорил, как лучше, он соглашался. Но какие-то вопросы оставались без ответа. И вот буквально перед его отъездом у нас с ним состоялся разговор, и после этого разговора я понял, что в нем есть какая-то огромная глубина, о которой я и не подозревал.

Я понял тогда, что у Сережи нет второго слоя. У людей обычно два слоя, а у него второго нет. Зато есть третий слой — бездонный.

Я, как человек ответственный, не умею говорить про то, чего не знаю и не понимаю. Я почувствовал что-то, и у меня захватило дух. И вот о том, что я почувствовал, — я не могу говорить. Я понял, почему он хотел поставить «Морфий» по Булгакову (в свое время он мне показал сценарий, и я тогда его страшно раскритиковал). Понял, что передо мной за режиссер. Хотя и когда он захотел снимать фильм «Сестры», я, как продюсер, в нем ни секунды не сомневался. До «Сестер» он не снял ни кадра, но я был стопроцентно уверен на его счет — снимет. И я был, конечно, прав, потому фильм очень сильно сделан с профессиональной точки зрения.

У меня нет аппарата, с помощью которого я мог бы описать то, что я понял о Сереже Бодрове. Это чувство — какой-то сильный эмоциональный всплеск, состояние, которое невозможно анализировать, делать обобщения…

Я не могу о нем говорить. Ты уже знаешь, что человек не такой, а какой — не знаешь.

Но точно не такой, каким ты мог бы его описать.

Получается, что, хотя мы были близкими людьми, я буду рассказывать про человека, которого видел по телевизору.

Это загадка, которую он оставил мне. И не надо ее разгадывать.

1988 год. Фотография из личного архива Валентины Николаевны Бодровой

…с Иваном Тучковым,
искусствоведом, преподавателем МГУ

— …Я знал его маму еще до того, как Сережа поступил в университет. И как он рос, и что читал, и как в школе учился, и какие оценки получал — все это на кафедре обсуждалось. У нас его так и называли — «наш мальчик».

— То, что он был «нашим мальчиком» для кафедры, означало ли какое-то особое положение? Делались ли ему какие-то поблажки по этому случаю?

— Что вы, какие поблажки! Специальность у нас такая, что «детей» неизбежно много. Поблажек не напасешься. Другое дело, что «дети» бывают приятные, бывают неприятные, умные или глупые, пытаются пользоваться родительским именем или нет… Сережа обладал какой-то врожденной деликатностью. Смешные случаи бывали. Один из наших преподавателей часто бывал в доме у Бодровых и там, конечно, назывался «дядей Федей». В университете Сережа, обращаясь к нему, неизменно запинался. Скажет «Дя…», а потом старательно выговорит «Федор Владимирович». Потом, знаете, он в поблажках не нуждался. Зубрилой не был, но и всякие незачеты, конфликты, академические задолженности как-то были не в его стиле.

— А как бы вы определили его стиль?

— Знаете, он и ребенком был открытым, ясным. И эту ясность, легкость ему удалось сохранить. Учился легко, поскольку знал языки и еще до университета получил хорошее домашнее образование. Ну, иногда, возможно, не очень глубоко погружался, но легко схватывал. Было такое ощущение, что выбор специальности произошел под влиянием мамы. Для нее было важно, чтобы он получил фундаментальное образование, и она, насколько я знаю, деликатно, но настойчиво подвела его к этому.

— Вы думаете, он жалел, что сразу не пошел в кино?

— Жалел—не жалел, теперь уже не спросишь. Не думаю, чтобы жалел. Судя по диссертации хотя бы… Она не отписочная, как это, к сожалению, часто бывает. В ней есть такое качество, по которому безошибочно можно определить степень заинтересованности автора, его неформальный подход: там очень много вложено труда, там видны усилия, которые как будто можно было бы и не прилагать, а они приложены! Я думаю, что в науке, как и в искусстве, как и в любом другом деле, очень многое решают как будто лишние усилия. Они не на поверхности остаются, а уходят в фундамент — и чем их больше, тем фундамент основательнее. Там очень сложный и точный отбор примеров, очень продуманная система аргументации. Но кроме того, есть еще и как бы подводная часть текста, придающая ему глубину, — это внутренний ход мысли, за которым интересно следить, который не менее важен, чем сделанные выводы и приведенные доводы. Это значит, что мы имеем дело не просто с грамотной компилляцией, а с авторской в полном смысле работой.

— Судя по вашей оценке его диссертации, он мог бы, не помешай тому кинематограф, сделать блестящую научную карьеру…

— У них был очень хороший курс. Во-первых, что редкость, там было много мальчиков. Во-вторых, он просто подобрался удачно — умные, талантливые ребята. Но ведь в какое время они получали дипломы? Это при советской власти можно было спокойно заниматься искусствоведением и вести достойное существование. А нынешним ребятам нужно зарабатывать… Разумеется, история искусств — это такое поприще, что лишь при особом стечении обстоятельств может дать человеку средства к существованию. Сережа не таким был человеком, чтобы позволить кому-то себя обеспечивать. Так что кино—некино, все едино ему пришлось бы искать какие-то иные сферы. Но я думаю, что кинематографом он был счастлив, и если бы не проклятый ледник…

— Вы смотрели все фильмы с его участием?

— Многие. Я был поражен, когда посмотрел «Сестер». Я слышал, что режиссура — это такая взрослая очень профессия, когда человек не только должен иметь мировоззрение сформированное, целый ряд навыков профессиональных, но еще — и это самое главное — он должен заставить огромное количество людей поверить в свой замысел, организовать их, взять от каждого то, что необходимо для фильма. Это нужно какой силой характера обладать, какой зрелостью человеческой. Сережа ведь был очень молодым человеком. И очень мягким, и я не помню, чтобы он был склонен навязывать кому-то свою волю… Но ведь справился!

— По-вашему, он изменился со времени окончания университета?

— Не думаю. Он очень цельным был человеком, такие люди обычно не меняются как-то кардинально. Другое дело, он развивался стремительно, очень быстро. У меня есть предположение по поводу его режиссуры. Мне кажется, то, чего другие добиваются волей и силой характера, он получал благодаря совсем другому качеству.

— Какому?

— Умением вызывать к себе любовь. Это редкое качество, поверьте. Я видел, как его любили преподаватели, однокурсники. Думаю, что потом он те же чувства вызывал у съемочной группы. Я не знаю, в чем тут секрет был. Знаете, есть люди, которые смотрят на мир трагически-печально — для них все плохо: и жизнь у них никуда, и страна вокруг хуже некуда, и люди кругом волки. А Сережа был из тех, для кого мир — гармоничная система. Вот эта ясность его взгляда, его согласие с самим собой и с миром — это действовало как-то успокаивающе. С ним как-то все доставляло удовольствие. Прогулки по Питеру во время студенческой практики. Учебные всякие мероприятия. Потом уже выпивать, например, с ним бывало приятно. Есть люди, с которыми плохо выпивать, а с ним хорошо было выпивать и беседовать, подолгу, без дури.

И все-таки казалось, что он только еще на старте, что все главное у него еще впереди. Я ведь не могу сейчас его фильмы пересматривать, стараюсь не говорить о нем ни с кем. Все-таки еще очень больно. У меня же еще все теперь путается: в памяти моей не знаменитый Сергей Бодров, а тот прекрасный мальчик с ясным взглядом и полуоткрытым от внимания ртом, которого я знал.

1997 год. Фотография из личного архива Валентины Николаевны Бодровой

…с Леонидом Зезиным,
бизнесменом

— …Вообще, знаете, образ, созданный СМИ, у меня лично никак не вяжется с тем Сережей, которого я знал. Общие знакомые, смотря очередную программу о Бодрове по ящику, спрашивали с недоумением: «Он, оказывается, был таким серьезным, вдумчивым, ответственным человеком. А мы-то думали, он такой же балбес и шалопай, как и мы». И в принципе, у них были все основания так думать: мы часто вместе проводили свободное время. А вы, наверное, можете представить, как его проводят шестнадцатилетние пацаны?

— И как же?

— Я могу вспомнить кое-какие эпизоды. Например, как Сережа чуть не выбросил меня из окна… Ходили на турники, на брусья. Не то чтобы специально тренироваться шли, а так — шатались по району, не обходя спортивные площадки стороной… А вот потом мы вместе поступили в университет. Сережа — на отделение искусствоведения. Он был звездой на факультете…

— До киноролей?

— До. И после… Я вам скажу: плохой я свидетель. Некоторых из тех, кто общался с Сергеем в студенческие годы, не раз просили поучаствовать в подготовке телевизионных фильмов о нем. Однажды по дороге на съемки подобной передачи мы решили поделиться друг с другом, кто что помнит — детали и подробности, которые могут быть интересны журналистам. Как я ни старался, но ничего героического, да и вообще подходящего для эфира, в голову не приходило. И выяснилось, что у всех, как и у меня, остались в голове обычные истории. Счастливые — как бывают счастливыми всякие воспоминания о молодости. Я Сережу, получается, не знал? Думаю, не так. Просто из моих воспоминаний не сошьешь ни статьи, ни телепередачи. Знаете, иногда образ человека гораздо лучше рисуют не глянцевые истории, а всякие мелочи. Например, детали обстановки, в которой вырос Сергей какие-то мелкие, вроде бы незначительные детали… Вот помню, например, в его комнате было много таких стильных безделушек. Интересно было посмотреть, что у человека стоит на полке: какие-то старинные очки, из проволоки сделанные, противогаз, какие-то забавные фотографии… Интересного человека окружают необычные вещи.

— У вас остались общие фотографии?

— (Пауза.) У меня есть фото, на котором сняты четыре человека. Троих уже нет в живых. Последний — живой — я. Мои однокурсники, друзья детства, которые в Чечне не служили, в бизнес и политику не лезли, криминалом не занимались. Я вспомнил сейчас эту фотографию, вспомнил, при каких обстоятельствах она была сделана… мы собирались вместе для того, чтобы поиграть в карты…

На съемках фильма «Кавказский пленник», 1995 год. Фотография из личного архива Валентины Николаевны Бодровой

…с Алексеем Косульниковым,
журналистом

— Сережа пришел во «Взгляд» после «Кавказского пленника». На тот момент он был сыном известного папы и исполнителем одной из главных ролей в нашумевшем фильме. Больше про него никто ничего не знал. К его появлению в качестве ведущего мы отнеслись поначалу настороженно. Мы выступали за профессиональное телевидение и очень опасались появления непрофессионала в кадре. Мы считали, что ведущий телепередачи это такая профессия, которой нужно учиться, иметь соответствующие навыки. Идея принадлежала Сергею Кушнереву, который понимал все это не хуже нас — но он был готов рискнуть и рискнул. Поначалу Бодров был очень скован. А поскольку свою прекрасную беспечную улыбку он сохранял в любой ситуации, все это выглядело вдвойне неестественно.

— Очень многие говорят об улыбке, по-разному пытаясь ее описать. Хорошее слово — «беспечная».

— Мне кажется, она была именно беспечной. Он, правда, все время улыбался. Его ничто не могло вывести из равновесия, он был абсолютно самодостаточный. Кто скажет, что это плохо? Это хорошо. Я видел некоторое количество таких улыбок. Как правило, это были защитные улыбки. Но это не про него. Потом уже, правда, когда появилось много охотников сокращать дистанцию, вторгаться в его не то что личную, но внутреннюю жизнь, такой оттенок появился. В таких случаях он уже улыбался как бы не про то. А про то, что «у меня все хорошо и даже лучше. Даже и не пытайтесь чего-нибудь узнать. У меня настолько все прекрасно, что вам и не снилось».

— При вот этом «даже и не пытайтесь узнать» была ли у него способность при необходимости вникнуть в другого человека? Было ли у него любопытство?

— Да. Несомненно. Я так понимаю, что все его киноопыты — и актерские, и режиссерские, и сценарные — на самом деле были порождены его любопытством. В первую очередь человеческим. И только потом профессиональным. Несмотря на искусствоведческое образование, ему хотелось решать не эстетические и не стилистические задачи. Ему было интересно про жизнь и про людей. Причем интерес этот был не зоологический, он не тарантулов изучал, не бабочек на иголки накалывал. Он все время пытался что-то еще узнать, понять про людей. Я думаю, что во многом это произошло благодаря телевидению, благодаря «Взгляду».

— Почему он ушел из «Взгляда»?

— Формально — из-за съемок. А о настоящей причине я могу только догадываться. Думаю, что, работая на программе (а это хорошая была программа, теперь таких нет), он получил слишком большую дозу информации, человеческих эмоций извне. Ведь он был нормальным московским мальчиком, аспирантом, с папой-режиссером, с мамой-искусствоведом. Жил замкнутым московским мирком, многого не знал и не видел — как устроена страна, чем она живет. А тут обрушилось. Не то чтобы ему это было не нужно — нет, очень нужно. Но, может быть, не в таких объемах и не такими порциями. И без необходимости так быстро и так публично на это реагировать. Да еще и несколько аффектированно, без чего не бывает телевидения. Я думаю, что ему нужно было как-то отдалиться и все это переварить.

— Ваша статья, написанная после Кармадона, одна из немногих, в которой ощущается глубоко личная утрата. Вы говорите, что не были друзьями. Но это был не журналистский текст… И еще чувствуется, что вы были не просто привязаны к нему, но вас еще что-то глубоко задевало в этом человеке…

— Я отвечу вам словами, которые ничего не скажут. Гармония. Совершенство. Спокойствие. И ясность. Можно не сомневаться, что, как и все люди, он знал, что такое обида, и отчаянье, и растерянность… И все-таки он шел по жизни — смеясь. Мы говорили по многу часов и о разных вещах. Он в откровенности пускаться не любил и мало кого подпускал близко. Я готов поверить, что у него были задушевные друзья, но что-то я про них ничего не знаю. Я думаю, что гармоничные отношения у него складывались с теми, кто ценит дистанцию как гарантию гигиены взаимоотношений. Наши разговоры касались сценариев, которые он хотел писать, или фильмов, которые он хотел снимать. Но ведь человек в жизни хочет не только снять кино или написать сценарий. Он хочет быть счастливым, и у него есть какие-то предположения, что надо сделать для этого. Так вот, по-моему, Бодров не задавался вопросом: что надо сделать, чтобы быть счастливым. Он счастливым и так был. Мы ведь привыкли, что счастье — это такое состояние, которое посещает человека на мгновение, а по жизни счастливым может быть только идиот. Бодров идиотом не был. Напротив, он был умным человеком, думающим, сомневающимся, не чуждым рефлексии… И счастливым, так вот.

— Вам казалось, что в этом есть какой-то секрет, который очень важно разгадать?

— Именно. И до сих пор я его не разгадал, и людей таких не встречал больше. Правда. Для меня слово «совершенство» — это ключевое слово по отношению к Бодрову.

Но вот что печально. Остаться ему в культурной памяти Данилой Багровым — неправильно. Автором фильма «Сестры» — мало. Автором диссертации про венецианскую живопись — смешно. Про телевизионные эфиры мы и говорить не будем, все звезды из телевизора со временем становятся персонажами архивов. А вот этот свет, который он излучал… Он-то ведь и был его секретом, который не разгадаешь. Да и ни к чему.

На съемках фильма «Сестры», 2000 год. Фотография из личного архива Валентины Николаевны Бодровой

…с Леонидом Парфеновым,
журналистом

— Еще до «Брата», после знакомства на премьере «Кавказского пленника» и недолгой работы Бодрова-младшего в программе «Намедни», я понял, что в качестве телеведущего Сергей был бы очень силен. Он нес в себе образ современности и при этом — заряд огромного душевного здоровья. Я даже тогдашнему гендиректору НТВ Малашенко это объяснял: давайте что-то парню предложим — ведь в ком еще найдешь современность без порочности!

Но в телеведущие Сергей не рвался. «Взгляд» он вел, на мой взгляд, неудачно. У него было не очень подвижное лицо, и получалось слишком обыкновенно, слишком статично, никакой краски. Главное, Бодрова там не было. Он вообще тяготел к «актерству» кинематографическому, которое от сценария идет, а не к телевизионному, которое от правил игры.

— На киноэкране Бодрова было больше, чем на телевизионном?

— Всегда оставалось острое ощущение, что в нем есть огромный потенциал героя нашего времени и что он не реализован. Конечно, в Голливуде за такого бы уцепились и продюсировали бы как героя. А тут он оставался ищущим русским мальчиком. Сам по себе. А это не очень здорово для такого индустриального дела, как кино или тем более телевизор.

— Но он не дожил до того времени, когда кино у нас стало хотя бы похоже на индустрию. Он снимался в тот период, когда всю индустрию представлял Сельянов в единственном числе и собственной персоной. Кроме того, по голливудской технологии должен был бы появиться «Брат-3». Не думаю, чтобы он нас порадовал.

— Я и не имею в виду «разработку образа» Данилы Багрова. Я именно говорю о том, что не было следующей роли. Так ведь и не было — возможности, материала. И это трагическое упущение. Современного героя Сергею нужно было играть в уже каких-то других обстоятельствах. А из-за «Брата-2» получилось, что он остался предтечей новой государственной идеологии. Все эти «Вы мне еще, суки, за Севастополь ответите» и «Я узнал, что у меня // есть огромная семья» публика принимала за чистую монету. А потом этой «чистой монетой» оно перекочевало в официальную пропаганду. Я думаю, что ни Балабанову, ни Сергею это и в голову прийти не могло.

— Балабанов — художник; в фильме и то, и се, и пятое-десятое присутствует. И в жанр он играет, и прикалывается, и пародирует, и мальчишество свое тешит, и мизантропию подмешивает. Только Балабанов недовольных ответами не удостаивал. А Бодров честно искал аргументы. Чаще всего они были не слишком убедительны.

— Это беда всех актеров, которых отождествляют с экранными персонажами. Данила Багров возник из стихии российской жизни, он был первым в нашем новом кино непридуманным героем. А сыграл-то его человек, воспитанный на совсем иных ценностях. Но токи времени проходили и через персонажа, и через исполнителя. Да, совпало. Получился герой. Но в Сергее Бодрове был потенциал универсальный — он мог и совсем другие ипостаси этого современного героя воплотить.

— Правильно ли я вас поняла, что человек, который мог воплотить героя, — был. А героя, которого он воплотить мог бы, — не было?

— Не предложили материала, роли. Может быть, сценаристы с режиссерами не предложили. Но может быть, и само время такой драматургии тогда еще не предоставило. Я ведь не говорю, что он мог сыграть все что угодно. Я говорю, что время через него проходило. Земфира же покоряет стадионы не потому, что она такая гениальная. Она очень хорошая певица, но не только в этом дело. Люди за что признательны артисту? Корчится улица безъязыкая, а он что-то за нее сформулировал. Актерская игра, когда речь идет о герое времени, это как поэзия — дело молодое. Не мастеровитость здесь значение имеет, но органика, чувственность, какое-то лирическое состояние. Человек появляется в кадре, и глаз отвести нельзя. Говорит, и хочется, чтобы он вечно говорил. Смотрит в кадр — и зал как завороженный.

— Леня, вот при всей неуместности сослагательного наклонения в этом случае… Как вы думаете, а нынешнее время, в котором мы живем, — проходило бы через него токами? И сказали бы вы сейчас, что в нем потенциал героя нашего времени?

— Я не знаю. Ему, конечно, нужно было бы меняться. Он парень был талантливый, кожей чувствовавший, что происходит. Наверно, он сумел бы меняться. Правда, «Сестры» в этом не очень убеждали. Я остался в недоумении — там, по-моему, получился какой-то странный постскриптум «Брата».

Мы живем во времени, когда срок годности кумиров быстротечен. Слишком индивидуалистское время. Нового Гагарина — одного на весь народ — не может быть. Потому что нет единой публики. Нет никакого единого народа, который бы отдался беззаветному единому чувству. Этого, наверное, уже не будет даже по отношению к следующему после Путина главе государства при всех наших царских традициях власти и безграничности «админресурса» в СМИ.

— Если бы вы сейчас мысленно прокручивали свое кино про Сережу — из ваших встреч с ним, из ваших впечатлений от него на теле- и киноэкране, — из какого момента вы сделали бы стоп-кадр?

— Это был бы не стоп-кадр, а план минуты в полторы. Сергей стоит на восьмом НТВшном этаже в «Останкино», в свитере какого-то персикового цвета, на руке часы, стальной браслет которых ему очень велик, и часы из-за этого все время спадают. Курит. Рука с сигаретой опущена — часы почти на пальцах. Рука с сигаретой ко рту, затяжка — часы летят куда-то к локтю, под рукав. Солнце бьет в окна на лестничной площадке. Я говорю: «Что это ты такой картинный стоишь?» А он даже вопроса не понимает, курит, улыбается. Звяк-звяк — часы туда-сюда летают. Улыбка. Солнце. Какой-нибудь фильм этим планом мог начинаться. Или заканчиваться.

Фотография из личного архива Валентины Николаевны Бодровой

…с Чулпан Хаматовой,
актрисой

— …В последнее время, когда он уже начал снимать, мы встречались только на премьерах…

— Правда, он рассказывал мне сценарий «Сестер», а я еще напрашивалась на роль, что, вообще-то, мне не свойственно. Сережа говорил, что я… немножко старенькая для этой роли. И, конечно, рассказывал про девчонок. Он был потрясен ими обеими. К сожалению, я не помню уже, как зовут младшую.

— Катя Горина.

— Да, Катя. Старшую, Оксану, он очень трогательно успокаивал на премьере. Обещал ей, что она будет актрисой. Иди, говорил, поговори с Чулпан. И мы с ней тогда разговаривали. И уже было понятно, что у нее все будет хорошо. Это ведь Сережа ее открыл…

— Сергей приглашал вас во «Взгляд»…

— Довольно неприятная история. Он понимал, что уже вырос из программы, и, видимо, готовил себе смену. Предложил мне перейти во «Взгляд» и быть ведущей. Я там два или три раза была в качестве гостя и понимала, что мне долго не выдержать. Что для такого дела нужно иметь железные нервы…

— А у Сергея были железные нервы?

— Нет. Я думаю, ему было тяжело работать во «Взгляде». По крайней мере, все сюжеты он помнил наизусть, мог их по сто раз пересказывать. Смешные или грустные. То есть не то чтобы он надевал маску…

— Какое у вас самое счастливое воспоминание, связанное с Сергеем?

— Я заканчивала институт, мы играли дипломный спектакль «Дневник Анны Франк». Бодров уже тогда был Бодровым, и не помню зачем, но они тогда пришли вместе с Кушнеревым на спектакль. Я не помню всех деталей. Их появление произвело настоящий переполох в институте. После спектакля мы выпивали, разговаривали.

Я пытаюсь вспомнить, влюблялась ли я в него в какой-то момент? Наверное, да… В самом начале.

На самом деле о Сереже сейчас трудно и фильм снимать, и книжку делать. Мне почему-то кажется, что все это нужно было делать раньше. Или когда-нибудь потом.

Фотография из личного архива Валентины Николаевны Бодровой

…с Вадимом Самойловым,
музыкантом

— Мне кажется, что только люди из ближнего круга могут сказать о нем нечто сокровенное. Я в этот ближний круг не входил. Среди тех, кто с ним работал, очень мало людей, я думаю, которые могли бы выйти из круга самых общих слов. «Серьезный». «Внимательный». «Умный». «Корректный». «Работоспособный». Ну вот что я сейчас о нем сказал? Мне кажется, он просто очень правильно вел себя на людях и в работе. Он раскрывался только в тех вопросах, которые того стоили. В наших отношениях степень его открытости была ровно такой, какой требовало совместное творчество. Ровно такой, чтобы обсудить саундтрек.

— Вы помните то первое впечатление, которое произвел на вас Сергей?

— Однажды мы вместе с ним участвовали в каком-то грандиозном концертном мероприятии. Вел его Витя Сухоруков, а Сережа только раз на сцену выходил. Популярность его была грандиозна, публика ревела, а он был очень спокоен и как будто отстранен от всего происходящего. Вышел на сцену, когда положено, сказал что-то очень коротко, ушел. Было какое-то ощущение, что он смотрел на все как-то так со стороны. Как будто и не с ним все это происходит. Мало кто ведет себя на этих концертах с таким достоинством.

— Предложение работать над «Сестрами» было для вас неожиданным?

— Абсолютно. Неожиданность полная и очень для нас с Глебом радостная. Работать с ним было отлично. Он понимал, что ситуация для нас абсолютно новая и трудная. Мы впервые участвовали в работе над саундтреком фильма, это раз. И мы впервые работали в чужом проекте, где над нами есть автор, то есть старший.

Вот эта не-конечная ответственность и невозможность самостоятельно принимать решения и была для нас главной трудностью.

Бодров это понимал и построил работу со всей возможной деликатностью. Мы очень много разговаривали и все обсуждали: он предоставил нам огромную свободу, но если хотел настоять на чем-то своем, то не жалел времени на то, чтобы объяснить свои резоны
и прийти к согласию.

— После «Сестер» вы узнали его лучше?

— У нас были хорошие профессиональные отношения. Вне работы мы лишь один раз встречались, у Балабанова. Изрядно выпивали. Помню, хозяин дома ставил нам всякую старинную музыку, типа свердловский рок. Вообще вечер был посвящен теме «лучшие годы нашей жизни» — Балабанов рассказывал истории про Свердловск и тамошний рок-клуб. Бодров очень любил Балабанова, это было видно хотя бы по тому, как он его слушал. Впрочем, я думаю, что он вообще слушать умел. Редкое качество.

— Какое из его качеств, как вы думаете, может сейчас объяснить ту невероятную популярность, о которой вы говорили?

— Его популярность была совсем иной природы, нежели у нынешних звезд. Нынешние блистают, а за блеском пустота. Причем чем больше пустота, тем вернее будут блистать. Сережина притягательность в том и состояла, что за его улыбкой, обликом, повадками, манерами — всегда чувствовался огромный внутренний мир. И еще очень действовал какой-то зазор, какое-то явное несоответствие… Ведь как будто бы он существовал как «публичная персона» со всеми атрибутами — телеящик, киноэкран, обложки журналов, фаны и фанатки, репортеры и т. д. Но вот ощущалось всегда, что все это как-то мимо него, что он смотрит поверх, или вбок, или сквозь… Что он — отдельно от этого и в чем-то своем, куда доступа нет.

— Какие из его ролей для вас наиболее значительны?

— Принято считать, что «Брат». Но для меня и «Восток—Запад», и «Война»… Как русский киногерой он был идеален. Я бы его назвал героем русского неоромантизма.

Как-то проступали в его облике современного интеллигента-очкарика и богатырь, и Иванушка-дурачок.

— Вы думали и дальше с ним работать, на других фильмах?

— О «Связном» у нас разговора не было. А дальше как-то не загадывали. Дальше. Дальше был Кармадон. То, что произошло в Кармадоне, было страшным для меня потрясением. За пару лет до того умер Саша Козлов, наш клавишник. Такая была черная полоса потерь, невосполнимых.

Фотография из личного архива Валентины Николаевны Бодровой

…с Алексеем Чадовым,
актером

— … так получилось — он шел из кадра, а я в кадр.

— Это на «Войне» было?

— Да, на «Войне». Я его поначалу мельком увидел: стоял с Балабановым высокий, в темных очках человек. Какой-то… видный очень. Если б я даже не знал, что это Бодров, точно бы зацепился глазом. Естественно, к нему масса внимания, девушки нарядились, достали платья из сундуков горских. Было немножко смешно — как будто день рождения. Я искал момент, хотелось правильно познакомиться. И он вдруг сказал: «Привет. Я — Сережа».

— В кино люди сближаются на время съемок, а потом разбегаются…

— Не было такого с Сережей. Он был тогда знаменитым человеком, и дистанция была…

— Тебе хотелось у него чему-то научиться?

— Нет, не то. Он был единственным из известных людей, на которого посмотреть было приятно. Мне хотелось узнать, что он за человек. У нас в училище говорили: «Да кто такой Бодров?! Он не актер. Мы тут учимся, а ему такие роли достаются…» Я вот слушал своих сокурсников, слушал… Мне вот совершенно неважно было, где он учился, как он учился, а важно, что он говорил и как. Ни одного лишнего слова, ни одной лишней шутки, жеста… И знаешь, мне реально хотелось походить на него. Не в профессии даже, а в человеческих качествах. Он меня интересовал как человек. Смотришь на человека, и приятно наблюдать за тем, как он курит. Как он себя ведет с женщинами, как разговаривает с мужчинами…

— Были у него какие-то особенные жесты, манеры?..

— Голос. Выбор слов, расстановка акцентов в словах. Сейчас артисты много лишнего болтают, и я в том числе. А он не разбрасывался словами. Поэтому всегда хотелось узнать, что думает. Я ощущал его человеком времени и чувствовал, что он знает то, что мне очень нужно знать… Просто необходимо.

— И ты что-нибудь узнал?

— Как-то мы разговорились, и он рассказывал, как квартиру снимал, как учился, что-то про нелады с отцом. Но из него так просто ничего было не вытянуть. Мы были симпатичны друг другу, но близки не были. Нас связывало что? Да три посиделки. И не было ни одного момента, чтобы я мог сказать: теперь я знаю Сергея чуть больше.

— Есть у тебя какое-то особенное воспоминание?

— Особенного, наверное, нет. Помню, как он рвался пострелять. Такое ребячество было… Они с Балабановым отошли в сторонку, взяли по «калашу»… Было видно, что он такой мальчишка еще. И ему было по фиг, что кто скажет. Журналисты кругом, даже заграничные, а его это не колыхало. Очень достойно держал себя — при всем внимании к его персоне. И я был так рад, что человек просто, без напряга справляется с такой нереальной славой. Кино же меняет реальную жизнь артиста, я теперь по себе это знаю. А Сергею не нужно было думать о том, какую марку обуви выбрать, как выстроить мир вокруг себя, чтобы тебя ассоциировали с тем, с чем тебе хочется, а не… Он жил в такой манере, в какой себя и ощущал, не придумывая ничего лишнего, не догадываясь как будто, чем именно он интересен, не педалируя в себе какое-то качество нарочно, чтобы кому-то понравиться.

Вот еще что хотел рассказать. Был пресс-показ «Войны» в Госкино. Мы вышли с ним на крыльцо покурить. И он сказал: «Ну Балабанов, конечно, дал. А ты теперь — „Брат-3“, так что готовь ответы заранее. Замучают теперь тебя». Так сказал, полушутя.

С режиссером Алексеем Балабановым на съемках фильма «Брат», 1996 год. Фотография из личного архива Валентины Николаевны Бодровой

…с Надеждой Васильевой,
художником

— …Он жил в моей квартире, ел мои супы. Он научил завязывать шнурки моего сына, который до сих пор этим гордится: «А меня научил завязывать шнурки Бодров!» А еще ему нравились мои картинки. Он говорил Балабанову: «Леша, я — искусствовед. Какой твой Ге по сравнению с ее задницами!» И они, в общем, спорили. Леша спорил, потому что ему не удобно было своей женой хвалиться. А Сережа, наоборот, своей женой хвалился и Лешу к тому же призывал. Когда они познакомились со Светой, Сережа сразу привез ее к нам — хвастаться. Он весь сиял как медный таз. Он был счастлив — что приехал, что со Светой, что она такая красивая…

— Вы много времени проводили вместе?

— У нас был такой… счастливый брак между нашими семьями. Я гордилась Сережиными победами точно так же, как Лешиными. Помню, мы ездили в Нижний Новгород. Мы с беременной Светой и Олей шли сзади, а впереди шагали два человека, которые были мне бесконечно дороги, — Леша с Сережей. Вместе они составляли тандем, которым я гордилась. Молодые, знаменитые, талантливые… Мне нравилось смотреть, как за Бодровым носились девчонки. Я стояла поодаль и ловила кайф от того, что его просто раздирали на части. А он кепчонку свою натянет и бегом, через парк, чтобы только его не нагнали толпы беснующихся. Я наблюдала за этим и думала: давайте, давайте, догоняйте, это так здорово!

— Как вы познакомились, помните?

— Леша приехал с «Кинотавра» и сказал: «Я посмотрел одно кино, там замечательный парень. Я поехал писать на него сценарий. Все равно делать нечего и денег нет». А потом к нам приехал Сережа. И я в нем, по-моему, тогда ничего не поняла. Леша сказал: «У твоего папы квартира пустует, надо бы его поселить». Я говорю: «Но там же ничего почти нету». А Леша: «Ничего. Мы там жили, справлялись. И он справится». Вот туда и заселили Бодрова, который все время читал Маринину. Вышли буквально ее первые две книжки. После него Марининой стала зачитываться вся группа.

— А кто придумал ему свитер крупной вязки для «Брата»?

— Я пошла в секонд-хенд, потому что денег на костюмы не было. Искала-искала и вдруг нашла этот свитер. Стоил он тридцать пять рублей. Я сразу поняла — вещь. Напялила его на Бодрова, Леша посмотрел и сказал: «Что это он такой крутой? Он не может быть крутым». А я говорю: «Да этот свитер мама ему связала!» И мы еще долго спорили. Но Сережа так хотел быть крутым, что уломал Балабанова на свитер. Леша только поставил условие, что его хоть чем-нибудь надо задрипать. Так появилась полиэтиленовая ветровка поверх свитера. Потом мальчики так одевались — бушлат и свитер. Я считаю, что это моя самая главная победа в жизни. Все остальное — ну, костюмы и костюмы… После «Связного» я этот свитер упаковала и Светке передала для сына.

— Как одевался Данила, мы знаем. А как одевался Бодров?

— Помнишь фразу: «Плеер модный, а одет как обсос»? Помню, мы его одеваем, и он говорит: «Ну ботинки-то хоть модные мне купите…» Тогда только-только начали носить «мартинсы» с синим или желтым протертым носом, и Сережка очень их хотел. А Леша сказал: «Ботинки надо хорошие, а не эти ваши говешки». И в результате мы пошли и купили классические ботинки за сто сорок рублей. Он так расстроился, говорит: «Не модные…» И тут я поняла, что передо мной — ребенок. А он-то все важного из себя строил, очечки надевал… В этом они с Лешей не совпадали. Потому что для Леши мода — это… Он плохо к ней относится.

— Бодров любил отдыхать?

— Тогда жизнь не делилась на работу и отдых. Была просто жизнь. Работая, отдыхали и, отдыхая, работали. А, вот я вспомнила историю. Маленькую, но яркую. После автокатастрофы, которая на съемках «Реки» произошла, я долго лежала в больнице. Потом меня привезли в город, и я уже лежала дома на диване. И вдруг мне позвонили наши с Лешей друзья и сказали: «Мы тебя еще не видели, но знаем, что у тебя с лицом не все в порядке. Так вот, у нас очень хорошие врачи есть в Москве, пластические хирурги. Ты, главное не переживай». До этого звонка, честно сказать, я и не переживала. А тут посмотрела в зеркало и расстроилась. Я еще лысая была, на лице здоровый шрам, и вижу, глаза даже как-то уменьшились — из-за переломов. И вот я села на диван и стала мрачно думать про операцию. И тут как раз пришли Балабанов с Бодровым. И спрашивают: «Ну и что ты тут сидишь, паришься?» А я говорю: «Ребята, что мне делать?». И посвятила их в свои мысли. И тут Сережа Бодров говорит: «Надя, ты дура? Это сейчас так модно! Куча девиц платит огромные бабки для того, чтобы сделать себе шрамы. А ты получила все это бесплатно» И вот после этой его фразы я сразу успокоилась. Более того, изменила имидж, стала более молодежно одеваться. И Сережка, в следующий раз увидев меня, сказал: «Вот видишь, какая ты кайфовая. А ты напрягалась!»

— Как вам кажется, почему Бодров взялся за «Связного»?

— Я знаю, что Сережа сказал Свете: «Либо мы победим мир этим фильмом, либо мы по полной программе провалимся…» И у него, по-моему, очень сильный был сценарий. Сильный по интересу.

— Я слышал, они с Балабановым кино про будущее собирались снимать…

— Да, про инопланетян. Сидели на кухне, обсуждали его бесконечно. Когда Сережа приезжал по вечерам к нам в гости, за полночь уже возникала одна и та же проблема. Естественно, его уже селили в хороших отелях. И он порывался вернуться в свой номер, как положено, по-взрослому, — вкус буржуйской жизни он уже как бы почувствовал. И в то же время — как отказаться от того, чтоб не посидеть с Балабановым на ободранной кухне и не попридумывать долгую счастливую жизнь. Вот он, бедный, маялся — то ли поехать, то ли остаться. Махнет рукой и по старой привычке останется. Слава богу, в нашем городе разводят мосты…

На съемках фильма «Сестры», 2000 год. Фотография из личного архива Валентины Николаевны Бодровой

…с Вячеславом Бутусовым,
музыкантом

…Первый раз мы встретились на съемках фильма «Брат» в Петербурге. До этого я ничего не знал о Сергее и фильмов с его участием не видел. Поэтому был приятно удивлен, увидев очень обаятельного человека, и сразу проникся к нему симпатией. Нельзя сказать, что мы стали приятелями после знакомства, но мне было достаточно ощущать лишь то обстоятельство, что в этом мире есть такие замечательные открытые люди. Это всегда обнадеживает. А всего было три встречи. Последняя — после премьеры «Брата-2». Посидели в «Идиоте» без шума и пыли. Расстались с легким сердцем. Больше не встречались. Я подарил Сергею песню «Эхолов». Деталь в портрете Сергея — взгляд между небом и землей в тонкое, но бесконечное пространство.

Proskurina
Allen
Каро
Subscribe2018
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2019 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»