Воскресение в Третьем Риме


Владимир Микушевич. Фотография Н. Павлова

Я сажусь в электричку голутвинского направления до станции Красково. Здесь, в нескольких десятках километров от села Фаустово, находится дача поэта и переводчика
с немецкого и французского языков Владимира Борисовича Микушевича. За окном
поднимается метель, и когда я выхожу на пустую платформу, в начинающихся сумерках
из клубов тумана и дыма выступает белобородый старец с клюкой.

Владимир Борисович с женой живут в старом деревянном доме 1937 года постройки,
в доме под старыми липами. В маленьком уютном кабинете тепло, с кухни, где что-то
варится и жарится, доносятся запахи настоящего застолья, которого мне не миновать.
К столу со степенством выносятся нежно подвявшая кислая капуста, рыхлый картофель,
дымящейся горкой возвышающийся на блюде, куриные окорочка с золотыми боками.
Владимир Борисович читает вслух отрывки из своего романа «Воскресение в Третьем
Риме», изредка испытующе взглядывая на меня поверх очков. Я собираюсь с духом
и решаюсь его прервать.

Фаустово. Фотография С. Гнедого

— Владимир Борисович, а вторую часть «Фауста» ваши студенты читают, не манкируют?

— Заглядывают, конечно. (Хитро усмехается.) Но дело в том, что по-русски
ее читать во многом бессмысленно. Тем, кто хочет ознакомиться с «Фаустом», я рекомендую перевод Холодковского. Пастернак написал совсем
другое произведение. Фаустовское стремление подавить, подчинить
стихии ему не было свойственно. Он хотел подчиняться стихиям, а не
подавлять их. Вообще, великих поэтов было всего пять. Гомер, Фирдоуси,
Данте, Шекспир и Гете. (Пауза.) Великий поэт в моем понимании — это
тот, чье творчество не определяется только его личностью.

— В чем заключается трудность восприятия Фауста как персонажа?
Кто такой Фауст в массовом сознании? Прохвост? Доцент? Например, Дон Кихота или Дон Жуана даже самый бесхитростный читатель знает в лицо. С Фаустом сложнее.

— Дон Кихот — это Дон Кихот. Дон Жуан, если брать основу, — это всегда
Тирсо де Молина. А все Фаусты разные: Фауст народной книги, Фауст
Ленау, Фауст Марлоу, Фауст Лессинга! «Фауст» Гете — вообще произведение иного порядка. Гете воспринимал его как собственную исповедь.
Он ведь скрывал вторую часть до самой смерти. При этом Фауст — это,
конечно, и нечто универсальное; после Шпенглера он превратился
в символ целой культуры, культуры уже гибнущей. Кстати, до сих пор нет
правильного перевода книги Шпенглера «Закат Европы». Abendland —
это Север и Запад, но ни в коем случае не Европа. Перевод «Гибель богов» — красивый, но неточный. Это угасание богов, это сумерки утренние и вечерние... Напрашивается сравнение с нирваной.

— Когда с приходом фашизма сумерки спустились на Европу, Гете на
время стал спутником темных сил. Объясните мне, полной невежде, какова связь между «Фаустом» и национал-социализмом.

— Национал-социализм, конечно, связан с Фаустом. Элементарно: фаустпатрон! (Смеется.) Видите ли, фаустовские устремления для Германии
очень характерны, и я думаю, что Фаустом считал себя и Гитлер. Ведь кто
такой Фауст? Это человек, который хочет мыслить стихии — Elemente
spekulieren. Элементы не в смысле периодической таблицы Менделеева,
а именно стихии. Национал-социализм основывается на стихийных началах истории и отбрасывает нравственные к ним подходы. А это тоже
фаустовское начало. Один из предков Фауста — Клингзор в «Парсифале» Вольфрама фон Эшенбаха. И переписка Гитлера с Платоном Чудотворцевым1 обоснованна. Национал-социализм — это, конечно, проявление фаустовской культуры, даже если считать, что это ее вырождение.
В первую очередь Фауста с национал-социализмом объединяет эксперимент, в данном случае — эксперимент на людях. Фауст — прежде всего
экспериментатор. Он хочет подчинить себе мир — это и сближает его
с национал-социализмом. И у Фауста во второй части проявляются диктаторские черты. Вероятно, в современном фильме о Фаусте стоило бы
сблизить Фауста с Гитлером.

Владимир Микушевич. Фотография Н. Павлова

— А кто, собственно, в Третьем рейхе поднял Фауста на щит?

— А его и поднимать не надо было, потому что «Фауст» — это основа немецкой культуры. Они все проходили его в школе, он присутствовал в самой
немецкой ментальности. Но думаю, что в основном — сам Гитлер. Он
больше других интересовался такими вещами. Взять хотя бы его музыкальность, его постоянный интерес к музыке. Он же говорил, что часть их
идеологической доктрины — музыка Вагнера. Кстати, слово Ubermensch
впервые появляется в Urfaust’е. Фауст — вообще явление негуманистическое. В каком-то смысле Фауст — это антигуманистическая фигура.

— В таком случае, какого-нибудь Джордано Бруно нельзя считать
Фаустом?

— Да, Джордано Бруно — это не фаустовский образ. А скажем, учитель
Фомы Аквинского Альбертус Магнус, Альберт Великий, который создал андроида, искусственного человека, — в нем уже было нечто фаустовское. Кстати, он ставил эксперименты, подобные фаустовским. Он
был настоятелем монастыря. Однажды туда посреди зимы приехал погостить император. Альберт Великий пригласил его в сад, где цвели деревья, светило солнце, а вокруг лежали снега. Не совсем понятно, как это было сделано: говорят, что там был зимний сад, — так это пытаются объяснить. А в келье у него стоял искусственный человек, которого
Фома Аквинский, его ученик, туда войдя, в ужасе разрушил.

— В какой степени Фауст второй части — цивилизатор?

— Конечно, он не цивилизатор. Цивилизация вообще была враждебна Гете.
В каком-то смысле Фауст — разрушитель цивилизации. Что бы Фауст ни
делал — ничего не удается. Но главное: он и не хочет, чтобы оно удавалось. Цивилизация — это стремление к устойчивому. Цивилизация
стремится к обузданию стихий. Там, где стихии прорываются, цивилизация разрушается. Цивилизация основывается на букве. Венец цивилизации — это Вагнер. Почему Фауст осмеивает Вагнера? Потому что
у Вагнера нет того стихийного начала, которое есть у Фауста. Кстати, об
этом говорили национал-социалисты, Шпенглер в том числе. Цивилизация всегда враждебна культуре. Техника вместо лирики, как сказано
у Шпенглера. Время цивилизации наступает тогда, когда творческий
импульс культуры угасает. Можно сказать, что бывает фаустовская цивилизация, но это не значит, что Фауст —цивилизатор.

Иван Грозный, 1945, реж. С. Эйзенштейн

— А фаустовская цивилизация — это какая?

— Империализм.

— А социализм?

— И социализм. Это тоже подавление стихийного начала. В марксистской
доктрине все время говорится о том, что стихия должна быть подавлена.
В отличие, например, от анархистов — Бланки, Бакунина. Неслучайно
Блок симпатизировал левым эсерам. Альфред Розенберг и Александр
Блок — можно было бы написать целое исследование на эту тему. Сравнить «Миф ХХ века» и «Крушение гуманизма».

— То есть Фауст второй части пытается подавить в себе стихийное
начало, примерив маску «строителя адского», строителя то ли тоталитарного государства, то ли социалистической утопии?

— У него есть такое стремление, но это ему не удается. Это самообман. Он
строит социализм вслепую. Неслучайно в социализме был такой вкус
к захоронениям — Мавзолей и прочее, хотя социалисты вроде бы отрицали бессмертие души. (Усмехается.) Понимаете, ведь «Фауст» Гете —
это очень сложное промежуточное явление. Гете пытается преодолеть народную книгу о Фаусте, где Фауст явно стремится взнуздать Мефистофеля и наслаждается всем, что Мефистофель ему предлагает. У Гете это
не только так. Смутный порыв уже не свойственен цивилизации, цивилизация — это сознательность. Цивилизация — это Цейтблом, а фаустовская культура — это Леверкюн. Кстати, и Борис Пильняк, которого
вы любите, пытался в революции найти стихию. И она в ней была — но
была ей враждебна.

— Мефистофель, осуществляющий строительные планы Фауста, выступает в таком случае как искуситель от цивилизации? Демон
порядка?

— Если хотите, Мефистофель — это вообще гений цивилизации, ее вдохновитель. Ад — очень цивилизованное учреждение. Помните, в романе Гроссмана «Жизнь и судьба» есть интересный персонаж, начальник
лагеря, который сам попадает в лагерь, — такие случаи бывали. И он говорит, что лагерь — это вершина социального развития человечества,
и будущее за тем, что лагерь будет распространен на все общество. Там
будут работа, отдых, культура. Собственно говоря, концентрационный
лагерь — это идеал цивилизации. Это есть и у Достоевского в «Записках
из подполья», и у Замятина в романе «Мы» — тот самый стеклянный рай.
Но цивилизация потерпела поражение, и я вам скажу когда.

Владимир Микушевич. Фотография Н. Павлова

— Когда же?

— В середине XX века. Положа руку на сердце, нужно сказать, что цивилизация подразумевала колониализм, подавление других народов. Крах колониальной системы стал поражением западной цивилизации, от которого
она так и не оправилась. Это неполиткорректная мысль, и высказывать ее
вам никто не позволит — но у меня есть книга «Власть и право», где я об
этом писал. На смену нашей западной цивилизации с ее, что ни говорите,
либеральными доктринами пришли совершенно нелиберальные государства, которые в это время возникли. Есть интересная деталь, о которой
мало пишут. Когда Англия господствовала в Индии, там английский язык
был запрещен. Английские чиновники должны были знать местные языки.
И в результате возникла литература, посвященная этим языкам, множество грамматик. А когда индийцы стали изучать английский язык, у них
возникла идея национального суверенитета и они англичан свергли. Это
было, конечно, историческое поражение цивилизации западного типа.

Жертвоприношение Авраама. Фрагмент картины Рембрандта. 1635

Я смотрю на Владимира Борисовича, прямо сидящего за письменным столом, и меня
охватывают противоречивые чувства. С одной стороны, передо мной серьезный ученый,
человек письма и книги, старой книжной культуры, рабочего уюта и зеленой лампы. Но — ни в коем случае — не схимник, не сухарь от науки: весельчак и хитрец,
любитель лингвистических каламбуров. Одним глазом смотрит сурово, пристально,
другим добродушно подмигивает. Все здесь говорит о великомосковских традициях,
об истинно русском укладе; в то же самое время именно в этом маленьком домике,
в двадцати семи километрах от Москвы, я чувствую себя чуть ли не в самом центре европейской культуры: Владимир Борисович помнит по именам всех миннезингеров, обращается ко мне на чистом немецком языке, а в мыслях и на словах
легко путешествует из Ватикана ко двору Ивана Грозного, от просветителей к эсерам, от
масонов — к большевикам. Алый советский стяг не попирает здесь крест, а, напротив,
существует с ним в сложном синкретическом содружестве — совражестве. Тяжкая же
взвесь тоталитаризма, столь привлекательная как для тугих, так и для стремительных
умов, приправляется рассыпчатым юмором вольнодумства и перчинкой скептицизма.
Наверно, именно здесь — на этом небольшом садовом участке Микушевичей, скрытом
под шапкой усталого февральского сугроба, на этом огороде Филемона и Бавкиды,
и произрастает плод, который принято называть «цветущей сложностью».

— Фауст Гете — безбожник?

— Он не может быть безбожником. Он отвечает на вопрос Гретхен: нельзя сказать, что бога нет, но это и не значит, что бог есть. Скажем так: Фауст — не христианин.

— А почему его так раздражает колокольный звон?

— Дело в том, что на Западе подспудная антихристианская традиция была
всегда очень сильна — в отличие от России. Если вы читали роман Дэна
Брауна «Код да Винчи», то наверняка почувствовали, что он пронизан
ненавистью к христианству.

— Как получилось, что античные старцы Филемон и Бавкида становятся у Гете символом патриархального, и, может быть, даже христианского мира?

— Я сомневаюсь, что христианского; это не столь важно в истории о том,
как цивилизация разрушает вечные человеческие нормы, маленький
семейный рай. Фауст пытается использовать цивилизацию в своих интересах, а она все равно против него. Он ведь обращается к деятельности,
когда теряет Елену. Когда она возвращается в свой мир. И он бросается
в цивилизацию. Самая глубокая мысль Гете, конечно, в том, что человек
находит спасение в Вечно-женственном...

Владимир Микушевич с супругой Татьяной Марковой. Фотография Н. Павлова

— А вам не кажется, что оптимизм Гете должен быть враждебен,
глубоко неприятен человеку, воспитанному в православной традиции?

— А я не уверен, что Гете — оптимист. Оптимизм достигается за пределами этого мира. А в этом мире у Гете ничего особо оптимистического
нет. Фаусту ведь копают могилу, а он думает, что лемуры строят дворец
и осушают болота. (Грозно, возвышая голос.) Я сомневаюсь, что это оптимизм! В принципе, Фауст неотделим от своей гибели.

— А что это за странник, который приходит к Филемону и Бавкиде? Бог? Убивая его, не провозглашает ли Гете смерть бога? Еще до
Ницше?

— Понимаете, смерть бога у Ницше — это тоже не такая простая идея.
Понимаете, если его можно убить, то он не бог. Если это бог, то он воскреснет.

У монумента. Фотография Н. Свиридовой и Д. Воздвиженского. 1970

— На Руси были свои Фаусты?

— Конечно, самый яркий пример русского Фауста, хотя и не очень популярный — это Иван Грозный. Кстати говоря, современник Фауста. Можно
представить себе, как Фауст приезжает ко двору Ивана Грозного; исторически это не есть полная невероятность. Несомненно, Грозный проводил эксперименты над государственностью. А эксперименты над его
женами, напоминающие фаустовские эксперименты над Гретхен? Одну
из своих жен — Марфу Собакину — он велел казнить: бросил в пруд,
а потом рыбой из этого пруда угощал гостей. Пруд находится в Александровской слободе. Побывайте там — это настоящее гнездо Фауста!
В каком-то смысле Иван Грозный — больший Фауст, чем сам Фауст.
Славянские Фаусты — это последователи Якова Бёме. Может быть, Квиринус
Кульмана, которого сожгли в XVII веке в Москве, —тоже Фауст. Также
очень хорош дьявол в «Братьях Карамазовых» и «Черном человеке».
Смердяков — вариант Вагнера. Считать творчество Достоевского религиозным очень сомнительно; главная его тема — атеизм. Он даже
пытался написать роман с таким названием. Очень интересна фигура
Федора Павловича Карамазова; Бердяев писал о том, что это прототип
Розанова Василия Васильевича. «Папенька наш был поросенок, но мыслил он правильно».
У русских Фаустов есть одна особенность — их установка на преодоление
смерти, на бессмертие. Если хотите по-настоящему, то русский Фауст —
Николай Федоров, который превращает воскресение мертвых в научную
проблему. Богданов основывается на Федорове; вообще все русские фаустовские тенденции основываются на Федорове. Может быть, Чижевский
еще. Так называемые русские космисты. Циолковский в какой-то степени — но он примитивнее Фауста. Фаустовской фигурой был и Скрябин.

— А как вы относитесь к тому, чтобы приписывать нашим советским
физикам нечто фаустовское? Вы знаете про фильм «Дау» Ильи
Хржановского?

— Я думаю, что нет оснований считать Ландау Фаустом. Должен вам сказать, что с психоаналитической точки зрения это человек сексуально
ущербный, и для того, чтобы доказать себе обратное, ему нужно много
женщин. Возможно, и Дон Жуан был таким же; но все равно ощущение
какой-то ущербности возникает. Ландау же афишировал свои связи, а человек, в жизни которого женщины действительно играют роль, обычно
не болтает на эту тему. Об этом вы можете прочесть в «Признаниях авантюриста Феликса Круля» Томаса Манна. А Ландау постоянно на эту тему
разглагольствовал, пытаясь скрыть изъяны своей личности, которые, несомненно, были. Но фильм об ученом советского времени, который заведомо поставлен в противоестественное положение всей ситуацией,
был бы интересен. Если хотите, «Девять дней одного года», только правдивый. Вы знаете, советских ученых модно было превращать в каких-то
сверхчеловеков — совершенно безосновательно. Советская система
вербовала этих ученых, и крупному ученому не оставалось ничего иного, кроме как принять правила игры. В известном смысле это касалось
даже Сахарова, который умело пользовался своим привилегированным
положением. Все-таки надо называть вещи своими именами.
Фауст и Гейзенберг — вот интересная тема. Гейзенберг был действительно такой же ученый, как Фауст. Он сформулировал принцип неопределенности, на котором основывается вся современная физика:
элементарная частица, фиксируясь в пространстве, теряется во времени; а если она фиксируется во времени, то теряется в пространстве.
Эта теория действительно подрывает все основы привычного взгляда
на мир и, по-видимому, отражает настоящую суть мира. Я думаю, что Гейзенберг в большей степени Фауст, чем другие физики. Опять же, у него
были сложные отношения с нацизмом.

— Можете в двух словах определить сущность Фауста, квинтэссенцию его темперамента, его главную установку?

— Это человек, который переходит всякие границы. Само желание заполучить Елену говорит о каких-то невероятных устремлениях. Может быть, вы знаете, что есть гностическая легенда о том, что Елена, которая была
в Трое, — не настоящая Елена, а созданный богами призрак. А настоящая Елена, супруга Менелая, скрывалась где-то в Египте. Так что желание Фауста обладать Еленой — это сочетание некрофилии с какой-то...
особой страстью.

— Приходит ли Мефистофель к тем, кто этого желает? И может ли
он стать полезным спутником для того, кто не мыслит движения
без его содействия?

— Ну, знаете, те, кто бегает за Мефистофелем, к ним и приходить-то не надо,
они уже и так ему принадлежат. У Диккенса есть такая фраза: «Слишком
много желающих продать дьяволу душу, поэтому души очень подешевели».

Фаустово. Фотография С. Гнедого

По дороге на станцию мы с Владимиром Борисовичем обсуждаем его «политическое
реноме». «Вы знаете, — говорит Владимир Борисович, — единственная газета, которая
пришла ко мне за интервью, это газета „Завтра“ — так получилось. Но я им говорю: рано
радуетесь; я не с ними, но и не с вами». И продолжает: «Знаете, чем мне не нравятся
наши левые? Они очень необразованные».
Когда Владимир Борисович сажает меня в поезд, вьюга уже завывает вовсю. Из прокуренного, овеваемого метелью вагона на нас вываливается толпа пьяных, обритых
наголо гопников. Один выкрикивает нагло, прямо Владимиру Борисовичу в лицо: «Дед,
Аллах Акбар!» и толкает его. Владимир Борисович ничуть не смущается и, потрясая своей
тростью, словно скипетром, в ледяной промозглой тьме весело отзывается — каким-то
более сильным заклятием. Электричка увозит меня в ночную столицу.

— Владимир Борисович, если бы к вам в гости нагрянул Мефисто, вы
бы нашли с ним тему для разговора?

— Ответ мой будет не совсем таким, какого вы ждете. Я бы попросил его
избавить меня от своего присутствия. (Пауза.) Потому что Мефистофеля
я считаю скучной и неинтересной издержкой творения. Нельзя сказать,
что его нет, но нельзя также сказать, что он есть. Дьявол — это проза
творения, скучное занудство. Как этот дух может быть умным, если он
восстал против бога? Это совершенно бессмысленное занятие. (Твердо.)
Я бы попросил, чтобы он избавил меня от своего присутствия.

Владимир Микушевич. Фотография Н. Павлова


1 Герой романа В. Микушевича "Воскресение в Третьем Риме".Назад к тексту.


Читайте также

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: