Василий Степанов

09 / 10 / 2017

Стивен Спилберг: Откровение для Оскара и Авраама

СЕАНС — 57/58

Когда был Спилберг маленький, дядя возил его в Вашингтон. Водил, как полагается, на экскурсию в Белый дом, потом к обелиску Вашингтона, а затем к мемориалу Линкольна. Представляю, как экскурсанты шли мимо таблички с надписями «Аляска» и «Гавайи» — эти территории получили статус штатов уже после открытия мемориала, — и поднимались по ступенькам, чтобы в итоге скрыться за колоннадой (тридцать шесть столпов по периметру храмовой постройки в античном духе, по числу штатов Союза, оставленных застреленным главнокомандующим). Там дядя подвел к пятиметровой статуе сидящего президента Стивена, и тот, маленький, живой, обомлел. Гигантские руки каменного бородача Линкольна вцепились в подлокотники, а ручка шестилетнего Спилберга — в дядину ладонь. Племянник потянул к выходу, туда, где буквально через десять лет встанет Мартин Лютер Кинг, доводящий до сведения многотысячной толпы свое монументальное: I have a dream.

Да, история — это глыба, и отсечь от нее лишнее в поисках точной формы может только большой скульптор. Страх быть погребенным под грудой исторического, переживание прошлого как кошмара, в котором статуя вдруг поднимается и шагает в твою уютную крошечную жизнь, тут не лучший помощник. Но не исключено, что именно пережитое когда-то перед давящим массивом окаменелого прошлого чувство тревоги и дискомфорта руководит рукой Стивена Спилберга, который борется с бесформенной громадой прошлого, вгрызаясь в хаотичные геологические напластования (как в «Боевом коне» солдаты воюющих армий вызволяют живого коня из плена колючей проволоки). И чем старше Спилберг становится, тем больше его беспокойство перед неумолимым кошмаром истории усиливается. Когда-то в восьмидесятых режиссеру еще удавалось отшучиваться от этого страха. Он выскальзывал из-под развалин исторического процесса ловким археологом Индианой Джонсом: разлетались в прах бесценные реликвии, а герой оставался невредим, лишь пыль времен оседала на его шляпе. Он проносился над историческим моментом, как Джон Белуши из «1941», — заправившись алкоголем и колой. Пусть Перл-Харбор не уцелел, но летчик Бешеный Билл махнул ему крылом и был таков.

Человек прежде всего. Каждая жизнь на счету. Воспетый кинокритиками мира гуманизм Стивена Спилберга — действительно неоспоримая величина, превозмогающая все. Он даже больше белой акулы-убийцы у берегов Эмити, которая тоже своего рода посланец из жуткой исторической бездны. Ведь рассказ моряка Квинта о крушении крейсера «Индианаполис» в «Челюстях» переводит сюжет охоты на монстра в другой режим. Это уже не просто схватка со зверем, но битва настоящего с прошлым, попытка пережить случившееся снова и вынести иной опыт, победить. Оживить прошлое, пустить по жилам мраморных статуй кровь, чтобы выпустить ему кишки, — это метод Спилберга. Цель реконструкции в том, чтобы измерить исторический факт, сопоставив его с живым человеком; дать событию масштаб.

Кино — это волшебство реаниматора: и история у Спилберга оживает. Иногда даже буквально — как в «Парке Юрского периода» — ископаемый динозавр наращивает на кости свежее мясо благодаря цепочке ДНК, надежно хранящейся в желудке сникшего в доисторической смоле комара. Прошлое восстает, чтобы ответить перед будущим. Чем, в сущности, Линкольн отличается от динозавра? Немногим. Вышедший в 2012-м и заслуженно получивший два «Оскара» в 2013-м фильм оказался не просто частью общей американской «исторической» волны — на той же церемонии чествовали «Операцию «Арго»» Аффлека об иранском кризисе восьмидесятых и «Цель номер один» Бигелоу об убийстве бен Ладена, — но и логичным продолжением спилберговской историографической серии. Полнокровным выражением его исторической амбиции. От «Списка Шиндлера» (или даже от «Империи солнца») через «Амистад» и «Спасение рядового Райана» к «Мюнхену» и «Боевому коню». Тот факт, что вопросы исторической точности и адекватности «Линкольна» широко обсуждались в печати профессиональным историческим сообществом, лишь подчеркивает, что режиссеру действительно удалось растормошить испугавшую его когда-то статую самого популярного президента и заставить ее прогуляться по сегодняшней Америке Обамы. Фильм обсуждали даже в кулуарах Конгресса. Хотя казалось, последний раз их завсегдатаи всерьез задумывались о президенте-освободителе в начальной школе, когда читали адаптированную версию Геттисбергского воззвания со сцены в актовом зале. Накладная борода щекотала, цилиндр наползал на глаза. В историю принятия 13-й поправки Спилберг закачал столько жизни, что иные зрители опознали в «Линкольне» не только художественное, но вполне себе научное высказывание, хотя историки, как им и полагается, нашли в картине массу неточностей, касающихся, впрочем, по большей части изображения частной жизни президента и его родни. Разве кого-то может оставить равнодушным сцена, в которой на спину политического гиганта забирается сонный ребенок, и тот как-то нескладно, пошатываясь, встает? «Я должен сказать речь, но я просто подниму флаг», — известный своим ораторским искусством Линкольн никогда еще не выглядел на экране таким ироничным простаком. Мрамор памятника побежал трещинами и начал осыпаться. Некоторые ревнители исторической точности заметили, что за обильными домашними хрониками как-то смазались действительно важные исторические детали: например, роль вашингтонского сообщества свободных цветных в принятии аболиционистской поправки, — и своей трактовкой событий автор переписал американскую историю в пользу президента-законотворца. Спилберг отреагировал на эти придирки великодушно. Мягко напомнил профессионалам, что кино — это все-таки искусство, а там, где наука взыскует точности, искусство апеллирует к мечте, давая художнику свободу додумать то, о чем историки пока не имеют адекватного понимания. Так в чем же мечта Спилберга?

Дав себе волю, режиссер превращает сюжет 13-й поправки в авантюрную комедию. Уровень исторического пафоса понижен: перед нами вызывающе смелая картина подковерной политической игры со смехотворной беготней по инстанциям, щедрыми угрозами и взятками ради исторического прогресса. Что ж, стряхнуть пыль с эпохального исторического события вряд ли возможно по-другому. Но как в данном контексте преподносится фигура самого Линкольна? Президент, известный своим чутким пониманием политического момента, умеренный и прозорливый (главным смыслом своего президентства Линкольн видел отнюдь не освобождение черных, а укрепление единства федерального государства: ради этого он решился даже на гражданскую войну с Конфедерацией), выведен Спилбергом как либеральный титан. Умеренность? Ну уж нет. Высокий человек должен отбрасывать длинную тень, навязывая свое мнение окружающим. Его Линкольн не ждет согласия и примирения. Он не сторонник поисков благоприятного выхода для всех, хотя в жизни очень даже искал, предлагая различные формы отмены рабства при сохранении принципа раздельного проживания белых и черных, например, в разных штатах. Он осознанно идет на конфронтацию с Демократической партией, да и своих союзников-консерваторов не особенно радует, хитроумно откладывая переговоры с утомленным войной Югом ради решения сомнительного и не срочного по их мнению вопроса о рабстве. Пока негры безмолвствуют — в фильме их роль действительно сведена в основном к роли понимающих слушателей, — а народные представители в Конгрессе ищут сиюминутных выгод: мелочные — важных постов для себя, те, что покрупнее, — мира для своей измученной Гражданской войной страны, — спилберговский Авраам Линкольн осмысляет историческую перспективу, заглядывает за горизонт событий. Он — творец истории, и, как Донни Дарко, открывает канал в будущее, видя, как прозрачный поток ведет его к освобождению черных. Он не взыскует мгновенной политической выгоды, он делает это не потому, что чувствует их равными, а потому, что в этом решении он парадоксальным образом ощущает поступь завтрашнего дня, продолжение логики отцов-основателей государства. «Неизвестно, что прорастет из этих семян», — говорит он своему госсекретарю Уильяму С